Журнал «Новый филологический вестник» Дайджест №4 за 2025 год
Начинается раздел Теория литературы работой И.В. Пешкова, открывающей цикл статей под общим заглавием ФАБУЛЬНАЯ СХЕМА В КЛАССИЧЕСКОЙ КОМЕДИИ КАК ПРОБЛЕМА ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ. В первой статье цикла рассматривается ранее предложенное автором для анализа драматических произведений понятие ключевой фабульной схемы. Оно вводится в соотношении с применяемым М.Л. Андреевым к истории классической европейской комедии (от римской паллиаты до драматургии А.П. Чехова) термином «сюжетная схема». Выясняется, что сюжетная схема, сформированная влиянием античной комедии (новой аттической комедии и римскими комедиографами Теренцием и Плавтом) на становящиеся национальные европейские драматические жанры, уже в золотом веке испанской литературы дает сбой, в связи с чем в статье делается попытка перейти от наведения общей схемы на конкретную пьесу с выявлением ее девиаций к имманентному «вышелушиванию» фабульной схемы из отдельного драматического произведения. Для этого предварительно кратко излагается сюжет определенной пьесы, который затем «процеживается» до ключевой фабульной схемы как такого зерна сюжета, без которого эта пьеса непредставима. Описанная операция проделана в статье с пятью комедиями Лопе де Вега и одной Кальдерона де ла Барка. Обобщение полученных схем до единой доминантной фабульной схемы носит, ввиду ограниченности анализируемого материала, предварительный характер. Более значимые обобщения автор надеется сделать в продолжении работы (статье второй, в частности). В данной же статье попутно затрагиваются проблемы тематизации классической любовной схемы у Лопе де Вега и соотношение автора и героя в его пьесах в связи с проявлением категории авторства в художественной литературе эпохи Возрождения.
Статья Ю.В. Подковырина К ВОПРОСУ ОБ ИНКАРНАЦИИ СМЫСЛА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ЛИТЕРАТУРЫ И КИНО посвящена исследованию общих и специальных характеристик воплощения смысла в произведениях литературы и кино. Таким образом, герменевтическая проблематика в статье соединяется с интермедиальной. Под инкарнацией смысла в статье понимается его осуществление в формах изображенного в произведении бытия – действительности героя. Инкарнация смысла происходит только в контексте художественной коммуникации (между автором, героем и читателем) и определяет семантическое отличие художественных текстов от нехудожественных. В статье общие и специальные характеристики инкарнации смысла выявляются на материале сравнительного анализа фрагментов двух произведений: романа И.А. Гончарова «Обломов» и фильма Н.С. Михалкова «Несколько дней из жизни Обломова». Выявляются общие характеристики инкарнации смысла в данных произведениях (онтологизация, целостность и репрезентативность, конкретность и зримость, персонализация, континуальность, со-бытийность). Эти характеристики, обнаруживающиеся и в литературе, и в кино, указывают, несмотря на семиотические различия между этими видами художественных высказываний, на общность актуализации смысла данных произведений как явлений искусства. Вместе с тем выявляются особенности проявления тех или иных характеристик смысловой инкарнации в произведениях литературы и кино: онтологическая многослойность кино, слово как центральный момент онтологизации смысла в литературе и изменяющаяся пространственная форма – в кино, разное соотношение смысловой обобщенности и конкретизации в литературе и кинематографе. Таким образом, интермедиальные связи между литературой и кино определяются не только происхождением или историческим взаимодействием данных искусств, но и общностью способа актуализации в них смысла.
К.И. Беляев в статье АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА (НА ПРИМЕРЕ ПОВЕСТИ Л.Н. ТОЛСТОГО «КРЕЙЦЕРОВА СОНАТА») рассматривает взаимодействие аксиологического и герменевтического процессов при чтении художественного произведения. Это взаимодействие происходит в рамках субъект-субъектных отношений между понимающим субъектом (читателем) и воплощенным субъектом, являющимся не только номинальным «собеседником» для читающего, но сконцентрированной сущностью, через которую происходит «высвечивание» художественного смысла. Приводится и поясняется ряд характеристик художественного смысла: информативность, направленность на встречу, художественно-содержательная потенциальность, онтологизированность, инаковость, интерсубъективность, аксиологическая взаимобусловленность. В связи с субъект-субъектной парадигмой понимания художественного произведения также указывается на субъект-субъектную форму реализации эстетической ценности в рамках художественного произведения, где воплощенный субъект является носителем и выразителем аксиологической системы. Выделяется сущностная природа эстетической ценности, ее связь с ценностной системой воплощенного субъекта, позволяющая говорить о взаимообусловленности смысла и ценности художественного произведения. Производится аксиологический анализ повести Л.Н. Толстого «Крейцерова соната». В результате анализа представляется аксиологическая система главного героя; показывается ее антитетический характер; доказывается ее прямая связь с ценностной системой воплощенного субъекта. Выводится условие, характеризующее значимость аксиологического аспекта в процессе понимания художественного произведения, которое сводится к открытости и принятию ценностной системы воплощенного субъекта.
Под рубрикой Нарратология публикуется работа В.Б. Зусевой-Озкан ПОСТУМ-НАРРАТИВ В ТВОРЧЕСТВЕ МЮРИЭЛ СПАРК. СТАТЬЯ ПЕРВАЯ. Цикл из двух статей посвящен исследованию постум-нарратива, т.е. повествования персонажа, который в условной реальности внутреннего мира произведения представлен как персонаж мертвый, в творчестве британской писательницы Мюриэл Спарк. Утверждается, что Спарк в принципе тяготела к различным повествовательным экспериментам парадоксального свойства, к каковым, безусловно, относится и постум-нарратив – прием, который она использовала неоднократно. В первой статье цикла в этом аспекте анализируются рассказы писательницы «Portobello Road» (1956) и «The Girl I Left Behind Me» (1957). В обоих случаях в центре сюжета – событие преступления, а именно убийство героини-рассказчицы. Но перспектива разная: в «The Girl I Left Behind Me» рассказчица до самого конца, до последнего абзаца не знает о том, что мертва (не знает этого и читатель), тогда как в «Portobello Road» рассказчица знает о своем онтологическом статусе с самого начала повествования (а для читателя он проясняется довольно быстро). Соответственно, весь сюжет рассказа «The Girl I Left Behind Me» строится именно на постепенном прозрении героини относительно своего нового статуса, тогда как «Portobello Road» – в большей степени история о возмездии. В «Portobello Road» героиня является писательницей, рассказ метафикционален, и тема «писания о жизни» становится здесь принципиальной. В «The Girl I Left Behind Me» сюжетное «острие» направлено в цель внезапной вспышки понимания, а на первый план выступает мотив отношений души и тела, который в разных вариациях повторялся в постум-нарративах с глубокой древности.
Раздел Компаративистика представлен работой А.И. Иваницкого и К.А. Нагиной РЕАБИЛИТАЦИЯ ПАРОДИИ (Поздний Толстой как герой Мольера). Статья вторая. В прозе Льва Толстого и в комедиях Ж.-Б. Мольера «сквозной» семейный сюжет развивается в движении схожих психологических и идейных позиций, порождающих одна другую. Ревность мужа в отношении жены и боязнь ее измены ведет его к религии, которая вначале служит средством управления семьей, а затем уводит от семьи вследствие отчуждения от мира в целом. Но, в отличие от Мольера, Толстой осмысляет в русле этого психологического сюжета судьбы мира в рамках собственного понимания его идеального движения. Поэтому логика движения описанных семейных коллизий оценивается Толстым в инородных, либо в неизвестных Мольеру социокультурных системах координат: крестьянско-помещичьей гармонии со-бытия в природе; его религиозного стержня, присущего России, а также новых значений природы и народа, утвержденных в Век Просвещения, соответственно, Ж.-Ж. Руссо и движением «Буря и натиск» во главе с И.Г. Гердером. Распад поместной идиллии в пореформенной России, а также пережитый Толстым в 1880-е гг. так называемый «экзистенциальный кризис» (в том числе под влиянием идей А. Шопенгауэра) последовательно привели писателя к отрицанию семейного эроса и семьи как таковой, а на основе этого в повести «Крейцерова соната» (1887–1889) – к фактическому отрицанию целесообразности дальнейшего продолжения человеческого рода. В итоге мольеровские оценки отрицательных героев и их поведенческих стратегий меняются у позднего Толстого на противоположные. В этом, по-видимому, проявилась логика эволюции психологических универсалий в движении различных социокультурных систем.
Л.Г. Дорофеева статьей «Лествица» прп. Иоанна Синайского в духовных письмах мирянам прп. Амвросия Оптинского. ФункциЯ цитат открывает раздел Русская литература и литературы народов России. В статье рассматривается смысловая функция цитат из творения прп. Иоанна Синайского «Лествица» в духовных письмах прп. Амвросия Оптинского, адресованных мирянам. Специфика духовных писем как особого жанра эпистолярной литературы определяется целью и автора, и адресата, которая заключается в разрешении вопросов духовной жизни. Важна также принадлежность автора к институту старчества – особого типа святости. Старец в письмах опирается на свой аскетический опыт, который неотделим от опыта Церкви. Письма прп. Амвросия Оптинского содержат большое количество цитат из Священного Писания и святоотеческой литературы, к которой принадлежит и «Лествица» святого Иоанна Синайского. Прп. Амвросий принимал участие в работе над переводом «Лествицы», хорошо знал этот текст и цитировал его преимущественно по памяти, вследствие чего цитаты представлены основном в непрямой форме – парафраз, аллюзий, реминисценций. Адресатами в большинстве случаев являются частные лица – миряне разного социального положения и характера; ряд писем адресован ко «всем», предназначен для публикации и носит характер толкований или проповеди. В своих письмах прп. Амвросий, обращаясь к «Лествице», стремится передать мысль и дух этого творения. Основной смысловой функцией цитат является передача опыта аскетической практики, направленной на борьбу со страстями, а также уточнение или авторитетное подтверждение главной мысли старца, наставляющего своего адресата на пусть спасения души. В целом в письмах прп. Амвросия просматривается идея Лествицы как постепенного восхождения человека по пути духовного совершенствования, что сопрягается с преодолением человеком страстей.
В заключительной статье Б.П. Иванюка «СУМЕРКИ. ГАВРИИЛУ РОМАНОВИЧУ ДЕРЖАВИНУ, В ЕГО ДЕРЕВНЮ ЗВАНКУ» АННЫ БУНИНОЙ: ВЕРСИЯ ПРОЧТЕНИЯ (СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ) предлагается аналитическое прочтение последних двух строфоидов стихотворения А. Буниной. В ней сопоставляется идиллическое изображение Званки в «Сумерках», локализованное мизансценой с соответствующими жанру «обшими местами» в хронотопе и антураже, с прерывным изображением жизненной идиллии в поэме «Евгению. Жизнь званская» Г. Державина. Сопоставление, проводимое с привлечением произведений обоих поэтов, выявляет мотивные и поэтологические сближения и расхождения между визионерской идиллией А. Буниной и усадебной – Г. Державина. Особое внимание уделено основному персонажу идиллической мизансцены – жене поэта, идеализированной и мифологизированной автором. В контексте державинских произведений и биографического материала современников определяется сходство и несходство ее образной презентации в поэме Г. Державина и в стихотворении А. Буниной. В ходе анализа и интерпретации текста автор статьи приходит к следующему выводу: славословие обитателей Званки обусловлено целевой сверхзадачей стихотворного послания – получение приглашения на посещение усадьбы, которое может изменить жизненное самочувствие и женскую биографию поэтессы. Невысказанное желание А. Буниной объясняет композицию жанровых мотивов (эпистола, видение, жалоба и др.) и уклончивую поэтику «Сумерек» (остранение, аллюзии и реминисценции, речевые обрывы и вставки и др.). В конце статьи делается вывод об инициированной стихотворением А. Буниной традиции женской ars poetica.
Статья Л.Г. Кихней, Ю.В. Шуйской МАРЦИАЛОВСКИЙ «СЛЕД» В ПОЭТИЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ А.С. ПУШКИНА посвящена выявлению в произведениях А.С. Пушкина «марциаловского кода». При общепризнанной любви Пушкина к Марциалу, неоднократно упоминаемой как в пушкинистике, так и в различных научных и популярных источниках о Марциале, в творчестве Пушкина, включая его эпистолярные тексты, отсутствуют прямые свидетельства о его знакомстве с текстами Марциала. Настоящее исследование призвано восполнить данный пробел и указать на имплицитные отсылки к знаковым текстам эпиграмм Марциала, а также на усвоение Пушкиным паттерна эпиграммы, заложенного произведениями Марциала. Прослежено взаимодействие корпуса эпиграмм А.С. Пушкина с образцами эпиграмм Марциала, выявлена гомология тематики, структуры и художественных приемов (лаконизм, афористичность, «ударная» концовка). Указана функциональная общность использования эпиграммы как жанра репутационного действия: так же, как для Марциала, эпиграмма стала для Пушкина жанром морального изобличения, иронической критики теневой стороны культурной и политической жизни его эпохи. Доказано, что знаменитая эпиграмма «Rumpitur Invidia» («Лопается от зависти») оказала влияние на трактовку А.С. Пушкиным темы зависти и мотива взаимоотношений поэта и его Музы в его драматургии и лироэпике. Проведенное исследование позволяет продемонстрировать рецепцию Марциала в творчестве Пушкина в двух ипостасях: это восприятие и переработка Пушкиным структуры и функций эпиграмматики, а также использование идеи о дуальности поэта и его Музы из программного стихотворения Марциала. Полученные результаты открывают дополнительные перспективы изучения творчества А.С. Пушкина и взаимодействия русской классической литературы с античной традицией.
Статья Д.Л. Куликовой РУКОПИСИ РАССКАЗА Л.Н. ТОЛСТОГО «МНОГО ЛИ ЧЕЛОВЕКУ ЗЕМЛИ НУЖНО»: ЭВОЛЮЦИЯ ЗАМЫСЛА посвящена текстологическому исследованию рукописного фонда рассказа Л.Н. Толстого «Много ли человеку земли нужно», хранящегося в Отделе рукописей Государственного Музея Л.Н. Толстого. В ходе работы проанализированы особенности каждой рукописи рассказа, начиная от автографа и заканчивая авторизованными корректурами. Анализ рукописи автографа показывает, что первая редакция рассказа содержала общий план сюжета, а в дальнейшем обогащалась деталями и сюжетными элементами. Уже в автографе Толстой вторым слоем и вставками дополняет текст, вводит, в частности, такой важный для произведения элемент, как сон жены Пахома накануне обхода поля. Четыре копии рассказа также содержат многочисленные авторские исправления, которые свидетельствуют о напряженной работе над наиболее значимыми смысловыми точками рассказа, в частности, образом дьявола и психологическим обликом главного героя, Пахома. Общими тенденциями авторских исправлений следует считать сокращение мистического элемента от первой редакции к последней, изменение процедуры обхода поля и нюансов поездки Пахома в башкирскую степь – все они направлены на усиление мотива одиночества героя, который остается один на один со стихией в кульминационный момент рассказа. Исследована особенность первых изданий рассказа: различия в издании журнала «Русское богатство», сборнике издательства «Посредник» и в XII томе собрания сочинений, издаваемого С.А. Толстой, свидетельствуют о том, что в качестве наборных использовались разные рукописи рассказа.
Статья А. Молнар Презентация образа Анны Карениной посвящена краткому анализу дискурсивной стратегии Л. Толстого при создании образа Анны Карениной, с акцентом на то, как речи персонажей и повествователя подвергаются перестройке в структуре первой части романа. Выводы об образе заглавной героини формулируются через призму способа порождения слова-имени как выражения субъективности и как элемента текстовой организации. Образ Анны Карениной предлагается рассматривать как языково-символическую форму субъектности, генерирующую текст с новой поэтической семантикой. В ходе анализа демонстрируется, как на дискурсивном уровне происходит раскрепощение слов, включая само название романа. Подтверждается, что в процессе дискурсивной презентации и смыслопорождения разрушаются привычные языковые и тематические соотношения: имя и фамилия «Анна Каренина» начинают коррелировать со значениями красоты, принимают форму грамматического рода как «женщина-жена» и метафорически воплощают образ поэтической «женственности». В этой связи в статье подчеркивается смыслопорождающая функция таких метафорических слов, как «картина», «муж», «колесо», «кольцо», – определений, которые формируют образ Анны на наднарративном уровне текста. Очевидно, что заглавная героиня постоянно выходит за пределы заданной ей роли: на уровне сюжета это проявляется в стремлении освободиться от Каренина, а на уровне дискурса – в оживлении плоского образа «ужаса» поэтическим словом «красоты». Итак, цель исследования – раскрыть роль образных мотивов и значимых элементов в формировании данной модели и способ их взаимодействия в поэтической системе романа Толстого.
В статье О гносеологической проблематике в творчестве А.П. Чехова (автор П.Н. Долженков) под углом теории познания исследуется творчество А.П. Чехова. В конце 1880-х гг. писатель приходит к выводу: «Никто не знает настоящей правды». Он считает наши знания о мире относительными и гипотетическими. Чехов понимает, что рациональное познание оказывается зависимым от точки зрения, с которой оно производится, а потому является недостаточным, неполным, не вполне достоверным. Сведение человека к «ярлыку» (общему понятию) обедняет представления о нем и ведет к искаженным мнениям о человеке. «Ярлык» также и нивелирует людей, стирает, хотя бы отчасти, их индивидуальные различия. Недостатки рационального познания выглядят неустранимыми. Для Чехова, как и для Н.О. Лосского и А. Бергсона, жизнь – это органическая целостность. Познание в собственном, «чистом» смысле, по Чехову, предполагает незаинтересованное погружение в предмет познания. И, мы полагаем, все это заставило писателя недоверчиво отнестись к рационалистическому познанию, поскольку оно расчленяет органическую целостность на составные части, и прийти к мысли о необходимости интуиции. Чехов не отвергает большую роль рационалистического познания в деле постижения жизни, но оно оказывается не главным, главное познание – это интуитивное познание, «дар проникновения в жизнь», как его определяет Чехов, который дается не всем. При этом глубокое интуитивное постижение жизни должно сопрягаться с этическим началом, что опять же заставляет вспомнить философию Н.О. Лосского, А. Бергсона, М. Шелера.
Целью работы А.В. Мытаревой ДЬЯВОЛИАДА В ТВОРЧЕСТВЕ ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА. МИР КАК «РЕПРОДУКЦИЯ АДА» является рассмотрение образа инфернального героя (черта, дьявола, Сатаны) в творчестве Леонида Андреева как ключевого маркера «вывернутости» и нестабильности мира, вызванной «смертью Бога» – идеей, ставшей центральной для переоценки ценностей на рубеже XIX–XX вв. Исследование опирается на философские, дневниковые и художественные тексты писателя, в которых демонология Андреева формируется на пересечении неомифологического мышления Серебряного века и экзистенциального сомнения в традиционных ценностях (Бог, истина, мораль). При анализе прозы и драматургии (в частности, «Покой», «Правила добра», «Черт на свадьбе», «Анатэма», «Дневник Сатаны»), в статье показано, как черт и дьявол в творчестве писателя утрачивают романтический ореол и становятся носителями «бытового зла». Через образ инфернального героя раскрывается парадоксальность человеческой природы, а христианские истины представляются в искаженном виде. Ад в рассмотренных произведениях Андреева обретает узнаваемые черты земной жизни, а дьявол становится не только искушающим, но и исполнительным чиновником загробного мира. Отмечается, что инфернальные герои выполняют функции, связанные с идеей справедливости как беспрекословного следования догме. Таким образом, образ дьявола в творчестве Андреева оказывается отражением глубинного мировоззренческого кризиса, в центре которого – сомнение в божественном начале и невозможность создания новой ценностной модели мира.
Далее следует статья С.В. Сомовой «ЧЕЛОВЕКА ОРГАНИЗУЮЩИЙ ЭЛЕМЕНТ» В ПРОЗЕ М.А. КУЗМИНА («ТЕНЬ ФИЛЛИДЫ»). Понятие «человека организующий элемент» интерпретируется М.А. Кузминым как содержание, придающее человеческому существованию смысл, который выводит его жизнь за пределы ограничений практического порядка, функциональных и вещных форм жизни человека в обществе. Сюжет повести «Тень Филлиды» и логика решений и поступков героев связаны с поиском такого смыслового организующего элемента. Тема страданий и самоубийства из-за несчастной любви традиционна, но получает у Кузмина сюжетную разработку, выводящую любовную драму за рамки поступка, продиктованного только страстью и отчаянием. Это позволяет героям приблизиться к пониманию внутренней сути их страсти – познать ее как нечто большее, чем индивидуальное чувственное стремление. Так каждое из трех, по сути, экстраординарных решений Филлиды и влечение Панкратия к умершей оказываются ступенями к постижению последней тайны любви, в которой преодолеваются обыденные представления о границах жизни и смерти. Материал мифа о Филлиде преломляется в не по мифу мотивированных личных решениях героев, но в поступках. обусловленных многовековым поэтическим мифотворчеством, аккумулированным александрийской культурой. Решающим для Кузмина является причастность сюжета именно к искусству как инобытию мифа, в частности, в форме поэтических традиций, организующих текст «Элегий Филлиды». В этих текстах Филлида и выражает свои личные переживания, и творит себя, и познает себя в мифе о Филлиде. Поэтическая традиция свидетельствует о глубинной включенности индивида в духовный мир Александрии – средоточия эллинистической культуры на разных стадиях ее развития: корни ее восходят к истокам сокровенной мудрости Запада и Востока, к гностическим учениям и монотеизму. Сознание героев ценностно «организует» эта причастность миру искусства как творческой энергии, синтезирующей жизненные и духовные ценности прошлого и будущего.
В статье М.В. Лариной, Н.В. Ковтун РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ОБРАЗА РОДИНЫ В РОЖДЕСТВЕНСКОЙ ПРОЗЕ ПИСАТЕЛЕЙ-ЭМИГРАНТОВ ПЕРВОЙ ВОЛНЫ (Н. ТЭФФИ «СОСЕД», Е. ГАГАРИН «ПОЕЗДКА НА СВЯТКИ») на примере знаковых текстов – рассказа Н. Тэффи «Сосед» и повести Е. Гагарина «Поездка на Святки» – рассматриваются особенности рождественской прозы писателей-эмигрантов первой волны. Сохраняя жанровую специфику святочной прозы, авторы пытаются воссоздать исчезнувший мир прошлого, далекий, идеализированный, удержать его в памяти. Ключевым в этом контексте становится образ России, который в рассказе Н. Тэффи восстанавливается из деталей быта, примет русской культуры, воспринятых глазами маленького французского мальчика. Используя недиегетического нарратора, автор переключает повествование на точку зрения ребенка, для которого соприкосновение с «миром русских» становится прообразом рождественского чуда. В то же время в повести Е. Гагарина утраченная Родина вырисовывается в пронизанном ностальгией сюжете о поездке в отчий дом, затерянный в снегах Архангельской губернии. Воспоминания рассказчика о гимназических годах чередуются в тексте с полными тоски и горечи отступлениями. Образ таинственной родной земли показан на контрасте с черствым, прагматичным миром европейских обывателей. В анализируемых текстах появление мальчика как реципиента русской культуры напрямую связано с необходимостью передать всю полноту памяти о Родине; образы ребенка и потерянной России связаны с воплощением Другого, Иного бытия. Таким образом рождественские истории под пером писателей-эмигрантов приобретают подчеркнутую эмоциональную, философскую глубину, становясь не только литературными произведениями, но и своего рода «мостом» между прошлым и настоящим, связывая исчезнувшую дореволюционную Россию с опытом эмиграции. Жанр рождественской прозы становится не просто данью литературной традиции, но формой сохранения национальной идентичности.
В статье А.М. Чернышова СТИЛЕВЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 1930-х ГОДОВ. В ОБОРОННОЙ КРИТИКЕ представлен анализ суждений оборонных критиков 1930-х гг., статьи которых появлялись на страницах журналов «Залп», «ЛОКАФ» и «Знамя», о стиле современных авторов. Критические работы были посвящены: 1) обучению начинающих авторов, 2) выявлению таких недостатков, как штампованность или, напротив, «литературщина», 3) определению отношения к формальной школе. Специфика объекта исследования – критических работ перечисленных журналов о произведениях военной тематики – определяет то, что важную роль в них играл разбор идеологической составляющей. В этом заключается новизна предмета исследования: в статье анализируются высказывания оборонных критиков о стиле современных авторов в связи с их отношением к формальной школе. Все критики сходились в том, что нужно учить авторов писать, выработать нейтральный стиль между шаблоном и «литературщиной», а в отношении к формализму существовали две разнонаправленные тенденции: первая – выступления против формальных исканий, вторая – поиск компромисса между идеологическим наполнением и формой, которая не становилась самоцелью, а была лишь инструментом для усиления содержания текста. Даже после разгрома формальной школы оборонная критика активно использовала инструментарий формалистов, обращаясь к текстам как современных авторов, так и классиков. Материал показывает, что критики не отказались от формальных исканий и после кампании М. Горького за «чистоту языку». Представленные выводы углубляют знания об общих тенденциях литературной критики. Актуальность работы заключается в расширении представления о литературном процессе 1930-х гг.
Следующей идет статья И.П. Сапуновой ДНЕВНИК В.Н. МУРОМЦЕВОЙ-БУНИНОЙ КАК ИСТОЧНИК ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТУРНОЙ СРЕДЫ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ (1941–1943 гг.). В работе представлен новый материал – ранее неизвестные дневниковые записи В.Н. Муромцевой-Буниной, хранящиеся в Русском архиве в Лидсе (Великобритания) и описывающие 1941–1943 гг. как один из важнейших периодов жизни Буниных во время эмиграции во Франции. Рассматриваемый дневник Веры Николаевны становится важнейшим источником сведений о культурной жизни эмиграции. Во-первых, здесь она говорит о переписке с другими творческими деятелями эпохи, а также упоминает имена персоналий в своих письмах друзьям и близким, создавая тем самым круг общения с эмигрантами, которые остались в Париже. Во-вторых, фиксирует встречи с представителями интеллигенции русского Зарубежья во Франции, что в свою очередь составляет отдельный круг эмигрантской культуры. Речь идет о взаимоотношениях Буниных с Мережковскими в последние годы их жизни, Зайцевыми, Либерманами, Тэффи и др. Несмотря на множество бытовых и финансовых проблем, с которыми столкнулись представители русской эмиграции в тот период, культурное общение между литераторами и философами продолжалось. Дневник Веры Николаевны проливает свет на возможности, которыми писатели в эмиграции пользовались для развития культурных связей: обширная переписка с близкими друзьями, знакомыми, представителями творческой интеллигенции, оказавшимися в разных точках мира, встречи с русскими писателями, их друзьями и родственниками, находившимися во Франции, а также оказание помощи тем, кому она была необходима в тот период и принятие помощи от других.
В статье Л.В. Павловой, И.В. Романовой РУБЕЖ, ГРАНИЦА И ЧЕРТА В ПОЭЗИИ АЛЕКСАНДРА ТВАРДОВСКОГО предложен контекстуальный анализ тем границы, рубежа, черты в лирике и поэмах А.Т. Твардовского. Особенности работы писателя с поэтическим словом показывают, что распространенное представление о «простоте» его языка обманчиво. Придерживаясь преимущественно поэтики прямого высказывания, Твардовский максимально расширяет диапазон контекстуальных значений слов, сознавая эффект многослойности смыслов. В результате концепт границы в его поэтическом мире выходит далеко за рамки пространственных значений во временную и аксиологическую сферы. Семантическое разнообразие реализации концепта оказывается у Твардовского шире, чем в среднем в русской языковой картине мира, отражающей преимущественно значения «разделение», «отсутствие выхода», «достижение предела», «дистанцированность», «замкнутость». Вопреки ожиданиям, связанным с традиционной вписанностью Твардовского в понятие Смоленской поэтической школы, граница в поэтике Твардовского не становится одной из характеристик локального текста – ни смоленского, ни любого другого. Кроме того, наблюдается эволюция образа границы в его поэзии. В раннем творчестве граница синонимична меже и тесно связана с землей. В военное время она тяготеет к рубежу и становится мерой боевых событий. В послевоенный период ее пространственное значение снижается, граница активно метафоризируется и характеризует абстрактные понятия славы, свободы, загробного мира. В поздней лирике граница трансформируется в черту как меру времени и этической оценки событий.
Статья Ю.В. Сложеникиной и Д.А. Шальновой АСПЕКТЫ ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ПОВЕСТИ В.П. НЕКРАСОВА «В ОКОПАХ СТАЛИНГРАДА» посвящена исследованию путей филологической интерпретации повести В.П. Некрасова «В окопах Сталинграда», впервые изданной в журнале «Знамя» в 1946 г. В 1947 г. автору была присуждена Сталинская премия второй степени. В 1976 г. это и другие произведения писателя были изъяты из всех библиотек Советского Союза. Эмиграция писателя и полный запрет его произведений в СССР отложили научное изучение текста повести более чем на четыре десятилетия. Современные филологические исследования начались с середины 1990-х гг. и в настоящее время ведутся в нескольких направлениях: литературоведческом, лингвистическом и семиотическом. Литературоведческое направление исследований связано с определением места повести среди малых прозаических жанров, с изучением поэтики, проблематики и хронотопа повести, художественного стиля писателя, типа психологизма, образа автора и видов повествователей, способов и форм выражения авторской позиции, традиции и новаций в военной прозе, с сопоставлением повести Некрасова с русской и зарубежной прецедентной военной прозой. Лингвистическое направление исследований связано с описанием языкового выражения образа автора, особенностей лексики в тексте повести, ее речевой композиции, типов повествования, стилистических приемов и синтаксических конструкций, видов метатекстовых связей. Семиотическое направление исследований предлагает анализ концептов как структурных элементов семиосферы повести. С начала 1990-х гг. повесть Некрасова «В окопах Сталинграда» не только вернулась на родину, но и пережила «второе рождение» – ее проблематика, поэтика, язык, семиосфера стали актуальным предметом современных филологических исследований.
В статье Н.С. Чижова КОММУНИКАТИВНАЯ СТРАТЕГИЯ Г. АЙГИ В СТИХОТВОРНЫХ ТЕКСТАХ «ИЗ ПОЭМЫ О ВОЛЬКЕРЕ» (1957) И «ПОЕЗДА» (1961) анализируется коммуникативная организация двух стихотворных текстов Г. Айги, представляющих собой вариации на одну тему: отрывок из «поэмы о Волькере» и стихотворение «Поезда» в переводе на русский язык Б. Ахмадулиной. Обосновывается, что реализуемая коммуникативная стратегия поэта в данных текстах определяется, как у поэтов-шестидесятников, диалогической интенцией, направленной на создание доверительных отношений с читателем-собеседником. Проведенный анализ показал, что в стихотворении «Поезда», построенном по принципу «открытого произведения», проектируется коммуникация с читателем с точки зрения рецепции волькеровского, пушкинского и блоковского кодов, встроенных в художественную структуру текста. Выявляется, что разворачивание по-волькеровски системы поэтических образов в этом тексте и особенности его ритмики соответствуют общим тенденциям в русской советской поэзии 1950–1960-х гг. В стихотворении «Из поэмы о Волькере» нетрадиционный синтаксис, гетероморфная стиховая форма, строфические и смысловые паузы, замедляющие темп речи и акцентирующие внимание реципиента на важнейших компонентах тематической композиции текста, интерпретируются автором статьи в качестве структурных составляющих коммуникативной стратегии поэта по выстраиванию диалога с читателем о проблемах существования человека в современном мире. Эксперименты с формой в отрывке «Из поэмы о Волькере» рассматриваются в аспекте поиска поэтом нового языка художественного общения с целью актуализации сотворческой активности воспринимающего сознания.
В статье Ю.В. Доманского УСЫ-ГУСЕНИЦА СИНЬОРА ФЕЛЬТРИНЕЛЛИ В «НОСТАЛЬГИИ ПО НАСТОЯЩЕМУ» АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО: ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ В ПРОЗЕ И ПОЭЗИИ рассматривается пример взаимодействия стиха и прозы в ракурсе художественной интерпретации физической реальности. В качестве объекта взята глава «Усы “землемер”» из книги Андрея Вознесенского «Ностальгия по настоящему». В этой главе речь идет о случившейся в Италии встрече автора с Джанджакобо Фельтринелли, о котором сказано: «Миллиардер, член Итальянской компартии, впоследствии организатор “Красных бригад” и демон терроризма, в России он был известен как издатель “Доктора Живаго”». При описании внешности Фельтринелли главной деталью оказываются усы; они не раз возникают в разных тропах и в разных пространственных координатах по ходу главы, а в самом начале сравниваются с гусеницами, которых дети зовут землемерами. И в это прозаическое художественное осмысление физической реальности вторгается поэтический текст, созданный, по признанию автора, в самолете, летящем в Италию, сразу после гибели Фельтринелли. Здесь художественная проза, интенционально направленная на мемуарную установку, то есть на трансляцию жизненной правды, взаимодействует с поэтическим художественным текстом, в основе которого лежит событие из физической реальности. В этом взаимодействии происходит взаимное смысловое обогащение прозы и поэзии. Поэтический текст едва ли не во всех своих строках необходимым образом комментируется прозой, в прямом смысле объясняется; проза же благодаря стихотворению обогащается эстетически: элементарное сравнение, сосредоточенное в поэтических строках «Как загадочно усы его темнели, // словно гусеница-землемер», компактно сворачивает в себя все смыслы, которые в прозаическом сегменте были так или иначе задействованы и в характеристике сеньора Фельтринелли, и в проекции случившегося с ним на то, что в итоге произошло с автором, когда он в сложное для себя время вдруг увидел гусеницу-землемера, которая должна сулить удачу. В итоге делается вывод, что в общем контексте книги Андрея Вознесенского «Ностальгия по настоящему» стихи и проза в смысловом плане дополняют друг друга: проза необходимым образом комментирует стихотворный троп, однако делает это тоже художественными средствами, поэзия же обогащает прозу эстетически, создавая доступными поэзии средствами компактную квинтэссенцию всех прозаических построений; можно предположить, что последнее является одной из специфических черт инкорпорированной в прозу поэзии вообще.
Концепция статьи М.А. Александровой СЮЖЕТ ЛЮБВИ ПОЭТА В КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОГО МИФА: «СЧИТАЛОЧКА ДЛЯ БЕЛЛЫ» БУЛАТА ОКУДЖАВЫ базируется на плодотворной идее Ю.В. Шатина о теснейшей связи лирической пушкинианы ХХ в. с персональными мифами ее творцов. В этом ракурсе впервые рассматривается стихотворение Окуджавы, представляющее адресата – Беллу Ахмадулину – в качестве героини вечного сюжета любви поэта: как «бессмертная петербуржанка», она является и лирическому герою, и «Александру с Михаилом» (Пушкину и Лермонтову), и безыменным поэтам прошлого. Героиня напоминает то блоковскую Незнакомку среди «разных дам», то скромную избранницу бедного Евгения, то Мадонну рыцаря бедного. Поскольку в мире Окуджавы поэты не рефлексируют по поводу Ее метаморфоз, тезка Пушкина Блок оказывается исключен из системы персонажей. Напротив, для юмористически изображенных влюбчивых поэтов, к числу которых отнесен сам лирический герой, находится место рядом с Пушкиным: ведь обе версии мифологизации сердечной жизни поэта – шутливая и высокая – восходят к пушкинским источникам (это, с одной стороны, ироничные стихотворные признания Пушкина в собственной влюбчивости и ролевой образ автора «донжуанского списка», с другой стороны, сонет «Мадона» и баллада «Жил на свете рыцарь бедный…», представленная в тексте Окуджавы метрическими цитатами). В то же время родство всех поэтов оправдано заветной мыслью Окуджавы о краткости жизни, отпущенной для служения бессмертной. Сохранив традиционную ценностную иерархию, где Пушкин главенствует, автор «Считалочки для Беллы» смело обновил контекст актуализации пушкинского мифа.
В статье Е.Г. Тумановой СМЕШНОЕ И СЕРЬЕЗНОЕ: ИРОНИЧЕСКАЯ И МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВЫ В СТИХОТВОРЕНИЯХ И.А. БРОДСКОГО ДЛЯ ДЕТЕЙ рассматривается поэтика стихотворений И.А. Бродского для детей. В художественном мире «детских» стихотворений поэта отмечаются черты, характерные для его «взрослой» поэтики: метафизический план, языковая игра, «удлиненные» строки, анжамбеман, вставные конструкции, реминисценции, прием «списков» и другие особенности. Одним из главных приемов «детской» лирики Бродского становится ирония, источником которой оказывается «многоплановость» этих поэтических текстов, их «двухуровневая» (по замечанию Я. Клоца) адресация. Иронию в «детских» стихотворениях Бродского можно рассматривать как отклик свободного сознания на реальность, комментарий к ее абсурдности, способ реализации внеавторитарного сознания поэта («Лева Скоков хочет полететь на Луну…», «Рабочая азбука»); кроме того, ирония становится способом игры с читателем («Кто открыл Америку»). Также в стихотворениях И.А. Бродского для детей в ироническом освещении дается автопортрет самого поэта; узнаваемыми оказываются некоторые факты его биографии – квартира «в переулке возле церкви», уход из школы, отсутствие работы («Самсон, домашний кот»). Особое внимание в статье уделяется образу кошек как одному из наиболее частотных в «детской» лирике Бродского: коты и кошки оказываются символами независимости и внутренней свободы («Самсон…», «Слон и Маруська», «Ария кошек»). Также в исследовании рассматривается включение в «детские» стихотворения «метафизического» плана («500 одеял», «Чистое утро»). Анализ этих произведений позволяет прийти к выводу, что стихотворения Бродского для детей являются не периферийными текстами, а важной и органичной частью его творческого наследия.
Далее следует статья РЕЦЕПЦИЯ КЛАССИЧЕСКОГО ТЕКСТА В ПОЭЗИИ АЛЕКСАНДРА КУШНЕРА И ЕКАТЕРИНЫ ПОЛЯНСКОЙ (авторы А.Ф. Галимуллина, Г.Р. Гайнуллина). Рассмотрение рецепции классического текста в творчестве современных поэтов позволяет выявить межтекстовые взаимосвязи на различных уровнях интертекстуальности (цитаты, аллюзии, реминисценции, образующие конструкцию «текст в тексте»), паратекстуальности (заглавие, эпиграф), метатекстуальности, гипертекстуальности, а также «памяти жанра» (М.М. Бахтин), поэтической парадигмы (образы, сюжеты, мотивы). В литературоведческих исследованиях специфика рецепции классического текста в современной русской поэзии недостаточно изучена. В исследованиях выявляется рецепция античности в русской классической и современной поэзии (Г.С. Кнабе, П.А. Цыпилёва), интертекстуальные связи классического текста русской поэзии с современной литературой наиболее хорошо изучен на примере творчества А.С. Пушкина (М.В. Загидуллина, Л.А. Карпушкина, Р.Г. Круглов). Изучение поэзии современных русских поэтов Александра Кушнера (1936) и Екатерины Полянской (1967), относящихся к разным поколениям петербургских поэтов, позволяет рассмотреть их творчество на диахроническом и синхроническом уровнях, выявив сходство и различие в обращении к классическому тексту. А.С. Кушнер целенаправленно и сознательно актуализирует традицию русской классической поэзии, обращаясь к поэтическим текстам Г.Р. Державина, А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого и «живого классика» И.А Бродского, что позволяет осмыслить тему творчества («Рай – это место, где Пушкин читает Толстого»), актуализирует одический и элегический каноны, размышляет на философские темы (о скоротечности времени, о смысле жизни, например, в стихотворении «А бабочки стихи Державина читают»).
И завершает раздел статья Т.В. Зверевой ГРАНИ ПУШКИНСКОГО МИФА В ПОЭЗИИ СЕРГЕЯ СТРАТАНОВСКОГО. Данное исследование обращено к проблеме функционирования пушкинского мифа в русской культуре. Актуальность исследования связана с дальнейшей разработкой пушкинского мифа как «основного мифа» русской культуры. Объектом рассмотрения стали стихотворения Сергея Стратановского, в которых имеется прямое обращение к образу Пушкина. Новизна работы обусловлена тем, что большинство из привлеченных для анализа текстов еще не становились предметом развернутого литературоведческого анализа («Акула-кунсткамера», «В пушкинском заповеднике», «Болдинские размышления», «Да, беспощадным, но вовсе не бессмысленным…», «Здорово Пушкин-то наш…»). В исследовании выявлена логика функционирования пушкинского мифа в поэзии 1980–2010 гг. В советскую эпоху творчество Пушкина становится одним из идеологических инструментов, посредством которого советская система обеспечивала свою легитимность. Уже в первых стихотворениях Стратановского, обращенных к Пушкину, предметом поэтической рефлексии становится не образ поэта, а бытование этого образа в рамках советской идеологии. В постсоветское время культивируемый предшествующей эпохой образ Пушкина-вольнодумца сменяется на образ поэта, тяготеющего к философско-религиозным раздумьям. В программном стихотворении «Болдинские размышления» (2000 г.) поднята важнейшая для «истории государства Российского» проблема соотношения культуры и религии. В 2010-е гг. происходит очередная трансформация пушкинского мифа, что находит отражение в позднем творчестве Стратановского. Образ Пушкина как поэта Империи получает свое развитие в таких стихотворениях, как «Да, беспощадным, но вовсе не бессмысленным…», «Здорово Пушкин-то наш…». В исследовании сделан вывод о жизнеспособности пушкинского мифа, которая обеспечивается его способностью встраиваться в любые, подчас противоположные, идеологические системы.
Предметом рассмотрения статьи С.Т. Золяна ОБРАЗ АДРЕСАТА В «ИСТОРИИ АРМЕНИИ» МОВСЕСА ХОРЕНАЦИ, которая открывает рубрику Зарубежные литературы, является внутренний (т.е. требуемый для интерпретации текста) контекст «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци, который задан отношением между автором и модельным читателем. В структурной организации «Истории» значительную роль играет описание самой коммуникации – это постоянный мысленный диалог автора с его патроном, князем Сааком Багратуни. Ситуация, когда эмпирический читатель выступает как заказчик, трансформирует привычную схему: не автор выбирает модельного читателя, на которого ориентирован создаваемый текст, а, напротив, эмпирический читатель создает модельного автора, от которого предполагает получить соответствующий его ожиданиям текст. Между тем в данном случае возникает несоответствие между ожиданиями патрона, ориентированными на фольклор и иранскую мифологию, и установками автора, являющегося носителем высокой эллинофильской культуры, и это создает дополнительный сюжет и метатекст. Главной целью и темой обрамляющего нарратив метатекста становится трансформация существующей иерархии: не заказчик диктует свою волю нанятому им исполнителю, а автор преобразует заказчика в персонажа своего повествования, благодаря которому он может ясно выразить свои культурно-исторические установки и опровергнуть противоречащие им заблуждения. Эта перевернутая иерархия – один из важнейших аспектов риторики и поэтики «Истории», благодаря чему акцентируется независимость и объективность историка. Именно с высоты подобной позиции Хоренаци признает князя-венценалагателя армянских царей равным себе – как способного сострадать человека.
Далее следует статья Т.Г. Юрченко «КОШАЧЬИ» СОНЕТЫ ТОРКВАТО ТАССО. Два сонета Тассо, посвященные кошкам, очень разные по настроению и написанные в период семилетнего пребывания поэта в феррарской лечебнице для душевнобольных (1579–1586), рассмотрены с точки зрения их художественно-стилистических особенностей (использование топосов петраркистской поэзии – в первом сонете, обращение к традициям комической поэзии – во втором). Помимо своих поэтических достоинств, сонеты представляют интерес еще и тем, что стоят у истоков «кошачьей» темы в европейской недидактической литературе. Кошка издавна была персонажем басен, позднее – бестиариев, но предметом лирической поэзии она становится довольно поздно. В поле поэтического сознания кошка входит лишь с обретением нового статуса: гонимая в Средние века и воспринимавшаяся исключительно как борец с грызунами, она превращается в животного-компаньона, питомца в современном смысле, – иначе говоря, одомашнивается (окончательно – в XVI в.). Поворот от утилитарного подхода к окружающему миру в сторону интереса – познавательного и эстетического, лежащий в основе этого превращения, берет свое начало в XIV в. и связан с Петраркой, большим ценителем уединенных прогулок в сопровождении любимых собак. Легенда приписывает поэту и кошку, но это доподлинно не известно. Одним из первых (если не считать анонимное стихотворение IX в. на древнеирландском языке под условным названием «Пангур Бан», обнаруженное лишь в начале ХX в.) к теме обратился французский поэт Ж. Дю Белле («Эпитафия коту», 1558). Среди очень немногих ранних произведений на эту тему и два сонета Тассо.
В статье Е.Д. Гальцовой П. ВЕРЛЕН И Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ В ТВОРЧЕСТВЕ ШАРЛЯ МОРИСА 1880-х ГОДОВ: ПЕРЕСЕЧЕНИЯ И ПАРАЛЛЕЛИ рассматривается неисследованный случай литературных взаимодействий между творчеством Поля Верлена и Ф.М. Достоевского, возникший в книге французского поэта Шарля Мориса о Верлене. Будучи в течение недолгого времени одним из первых переводчиков творчества Достоевского, молодой бунтарь Морис проникается идеями русской классики в интерпретации Эжена-Мельхиора де Вогюэ, автора знаменитой книги «Русский роман», и проецирует их на творчество Верлена. Это происходит на фоне эволюции творческих отношений между Морисом и Верленом, а также драматической истории перевода русских классиков Морисом совместно с Ильей Гальпериным-Каминским. В книге Мориса «Поль Верлен» (1888) ассоциации с произведениями Достоевского представляют собой некий фон, на котором вырисовывается портрет Верлена, ассоциирующийся с «силой земли», с рассуждениями Мити Карамазова о красоте и Мадонне, с образами падших женщин из разных произведений Достоевского и др. Исследование намечает новые пути исследования творчества Верлена, а также первой рецепции Достоевского во Франции в 1880-е годы.
В статье М.В. Цветковой, С. Гане СИМВОЛ «НИЛУФАР-Э КАБУД» В РОМАНЕ САДЕГА ХЕДАЯТА «СЛЕПАЯ СОВА» рассматривается символическое значение образа цветка, обозначенного словосочетанием «нилуфар-э кабуд», в романе иранского писателя-модерниста Садега Хедаята «Слепая сова». Прежде исследователи усматривали в образе «нилуфар-э кабуд» преимущественно универсальные смыслы, в настоящем же исследовании акцент сделан на его национальных корнях, связанных с иранскими древними верованиями и иранским искусством, а также элементами ряда других культур, которые оказали влияние на Хедаята. В персидском языке лексема «нилуфар» полисемична и может обозначать, и лотос, и ипомею, что делает образ, используемый Хедаятом, неоднозначным и многослойным, как и сам роман, созданный в традициях модернистской поэтики. Используя прилагательное «кабуд» (фиолетовый / синий / голубой) вместо традиционного для фарси «аби» (синий / голубой) в сочетании с «нилуфар», Хедаят добавляет новые смысловые обертоны, связанные с древнеиранскими узорами хатаи, зороастризмом и более древними иранскими культами, а также древнеиндийской и древнеегипетской культурой. Результаты анализа показали, что образ «нилуфар-э кабуд» носит амбивалентный характер, соединяя высокое и низкое, прекрасное и безобразное, блаженство и боль, жизнеспособность и смертельную угрозу, смерть и бессмертие, величественное прошлое Ирана до арабского завоевания и бесславное настоящее (Персия начала ХХ в.). В его семантическое поле входят древнеиранские орнаменты, очарование старины, боль от утраты связи с нею, образы синяка, раны, увечья, скованности, удушья, безнадежности, безжизненности, гибельности.
Статья Н.О. Баглай ABSOLUTELY TRUE HAPPINESS: АКТУАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПТА HAPPINESS В РОМАНЕ ШЕРМАНА АЛЕКСИ «THE ABSOLUTELY TRUE DIARY OF A PART‑TIME INDIAN» посвящена выявлению специфики репрезентации концепта happiness в современном англоязычном подростковом романе Шермана Алекси «The Absolutely True Diary of a Part-Time Indian». Научная новизна данной статьи определяется применением интегральной модели, объединяющей фрейм-семантический анализ и обновлённую парадигму речевых актов. Реконструирована четырёхзвенная схема фрейма happiness, состоящая из переживающего субъекта, триггера, эмоциональной реакции и ценностного результата, также выделены дополнительные слоты «ценностный конфликт» и «слом счастья», отражающие культурную двоичность героя-индейца Джуниора. Для него способность видеть луч света в темноте, удерживать краткий миг радости, даже если это не устраняет фон боли, и есть счастье. Полевое окружение концепта классифицировано по пяти семантическим группам, зафиксирована высокая когнитивная пластичность категории. Важным прагматическим инструментом выступает комизм, используемый для пересмотра традиционных представлений о счастье и выполняющий функцию контрдискурса. Прагматический анализ выявил доминирование экспрессивов-эвалантивов и смягчённых директивов, что указывает на подростковую стратегию маскировки позитивных чувств. В романе специфика репрезентации понятия счастья заключается в честном и ироничном изображении всех оттенков счастья. Полученные результаты расширяют представления о функционировании телеономных концептов в художественной коммуникации и формируют основу для дальнейших сопоставительных исследований литературы для юных читателей.
В статье Л.А. Симоновой Как мыслить французский классицизм: к уточнению методологического основания доказывается необходимость изменения интерпретативного ракурса видения французского классицизма как культурно-исторического и литературного феномена. Выявляется недостаток традиционного подхода к его исследованию: прослеживается, как закрепляется лаконичная, относительно законченная, устойчивая в ее основных организующих принципах условная схема, которая навязывает конкретному художественному дискурсу жесткие упрощающие знаково-смысловые границы, препятствуя тем самым обнаружению его кардинально значимой изменчивости и незавершенности. Доказывается, что тексты поэтов и драматургов анализируются исходя из определенного набора общих, упрощающих характеристик, так что само понятие «классицизм» по отношению к их творчеству становится штампом, препятствием к обнаружению у этих авторов самостоятельности, так что творческая манера во всей ее объемности, многогранности остается не определена и недооценена. В статье определяются условия, при которых концепт «классицизм» может приобрести необходимую функциональность: отказ от закрепления авторской манеры за поэтологическими нормами, выявление исключительности, принципиальной активности литературного письма, акцентирование того, как автор преодолевает инерцию законов и правил, успешно приспосабливает их для решения собственных художественных задач, при установке на эксперимент, разрыв с традицией реализует оригинальный замысел. Устанавливается, что возвращение классицистическому автору права на свободу, которая была присвоена автором романтическим и таковой закреплена в теории и истории литературы, позволяет поставить вопрос о подвижности классицизма во всей его изменчивой множественности, перевести классицизм из плана идейного в план исторический, придать ему тем самым необходимую процессуальную неоднозначность и вместе с тем установить динамическую связь между XVII в. и нашей современностью, наделив «классицизм» актуальными смыслами.
Далее следует работа К.Р. Андрейчук СБОРНИК Э. ЛИНДЕГРЕНА «ЧЕЛОВЕК БЕЗ ДОРОГИ» В КОНТЕКСТЕ МОДЕРНИСТСКОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ. СТАТЬЯ ВТОРАЯ: РОЛЬ СБОРНИКА В ДЕБАТАХ О МОДЕРНИЗМЕ В ШВЕЦИИ 1940-х гг. Цикл из двух статей посвящен роли в развитии модернистской поэтической традиции сборника Э. Линдегрена «человек без дороги» (1942) – неисследованного в отечественном литературоведении ключевого произведения шведского фёртиутализма. В первой статье мы рассматрели влияние поэзии конца XIX – начала ХX вв. на творчество Э. Линдегрена, во второй – речь идет о роли сборника «человек без дороги», а также критических статей Линдегрена в дискуссии в Швеции 1940-х гг. о сути модернизма. В данной статье исследуется контекст «дебатов о непонятности» («obegriplighetsdebatten»), развернувшихся после переиздания сборника в 1946 г. Также затрагивается связь поэзии Линдегрена с проходившими параллельно «дебатами о пессимизме» («pessimismdebatten»). Подробнее всего в статье рассматривается полемика между Э. Линдегреном и консервативным критиком С. Селандером, ставшая центральной в обсуждении современной поэзии того времени. Особое внимание уделяется роли периодической печати как площадки для литературных дискуссий, ключевыми участниками которой стали К. Веннберг, С. Дагерман, А. Лиффнер и др. Анализируются формировавшие общественное мнение о новой поэзии статьи и эссе, опубликованные в ведущих газетах и журналах периода, таких как «Aftonbladet», «Svenska Dagbladet», «Bonniers Litterära Magazine» и др. Сборник Линдегрена стал катализатором широкой дискуссии о природе модернистской поэзии, ее сложности и способности отражать современную реальность. Выявляются теоретические основы модернизма, найденные Э. Линдегреном и другими критиками, рассуждавшими о наследии классицизма, символизма, психоанализа и марксистской диалектики. Результатом исследования является вывод о значительном вкладе Э. Линдегрена в утверждение модернизма как части шведского литературного канона. Его критические работы, редакторская деятельность и переводы зарубежных авторов способствовали созданию культурного контекста, позволившего интегрировать международные модернистские традиции в местную литературу. Особый акцент делается на том, как сборник «человек без дороги» повлиял на формирование нового поэтического языка, который был воспринят последующими поколениями авторов, включая, например, Т. Транстрёмера.
И закрывает рубрику статья Д.К. Полякова СРЕДСТВА СОЗДАНИЯ ЭФФЕКТА КИНЕМАТОГРАФИЧНОСТИ В ПЕРЕВОДАХ РОМАНА Э. БЕРДЖЕССА «ЗАВОДНОЙ АПЕЛЬСИН» НА ЧЕШСКИЙ, СЕРБСКИЙ И ХОРВАТСКИЙ ЯЗЫКИ, которая представляет собой исследование фрагмента романа Э. Берджесса «Заводной апельсин» (гл. 4 второй части) и его переводов на чешский, сербский и хорватский языки. В центре внимания автора статьи – языковые средства, служащие для создания эффекта т.н. «литературной кинематографичности» – т.е. формирования в тексте динамической ситуации наблюдения. Этот эффект реализуется на уровне лексики, грамматики, композиции текста. Рассмотрены ключевые приемы, благодаря которым в романе достигается этот эффект: использование перцептивной лексики (глаголов зрения и слуха, звукоподражаний) и стратегии смены фокализации через формы лица и времени. Эти приемы в той или иной степени сохраняются во всех переводах романа. В темпоральной организации переводы в основном следуют оригиналу с его противопоставлением плана настоящего плану прошлого, в сербском тексте, однако, активно используется аорист для дискурсивного выделения ключевых и неожиданных событий, тогда как в хорватском переводе оппозиция аориста и перфекта отсутствует. Чешский и хорватский переводы максимально сохраняют конструкции с местоимением 2 л., соответствующим английскому you, актуализируя диалог нарратора с читателем, в то время как в сербском переводе они нередко заменяются неопределенно-личными конструкциями, что снижает непосредственность взаимодействия с читателем. Таким образом, в переводах текста на славянские языки мы наблюдаем либо следование авторской стратегии (например, в противопоставлении темпоральных планов прошлого и настоящего или в смене точки наблюдения), или введение альтернативных оппозиций, актуальных лишь для переводного нарратива (в сербском переводе это противопоставление аориста и перфекта в плане прошлого).
Рубрику Речевые практики открывает статья М.В. Герасименко КОНЦЕПЦИЯ ИСПАНСКОГО ЯЗЫКА В ЛИТЕРАТУРНЫХ РАБОТАХ КАМИЛО ХОСЕ СЕЛЫ. В ней анализируются рассуждения К.Х. Селы (лауреата Нобелевской премии по литературе 1989 г.) об испанском языке и то, как они отразились в его художественных работах. Села – представитель поколения писателей, которые ступили на литературную арену в годы франкистской цензуры; литературная общественность ждала от них переизобретения языка («адамизма»). Села начинал как поэт-сюрреалист, постист. Он интересовался периферийными языковыми явлениями (докастильским и латиноамериканским испанским, табуированной лексикой): их язык писатель считал подчиненным диктату переменчивой реальности, а не институций, словарей. В своих работах Села творчески воплощает идеи о том, что лимитирует свободу мысли не язык, а представление о нем как о статичной структуре. Села подчеркивает, что пути развития языка, смысл слов не предписаны человеком или естеством именуемых вещей, а (пере)определяются сонмом (вне)языковых контекстов, неподвластных цензуре; этой эстетико-философской концепцией он руководствуется при составлении словарей табуированной лексики. Он также показывает, что употребление несловарной лексики сопряжено с рефлексией о контексте речи и способствует (само)идентификации, субъективизации коммуникантов, когда, пользуясь в своих латиноамериканских романах авангардистскими приемами мнимой иноязычности поэта и атомизации языка до первоэлементов, имитирует местные диалекты и воспроизводит мотив произнесения первозданного слова, в латиноамериканской литературе являющийся формой вопрошания и о природе сущего, и о характере говорящего.
Статья В.Б. Крячко НЕЛЕПЫЕ ГЛАГОЛЫ: МАТ-АНАЛИЗ посвящена кластеру обсценной лексики, именуемой в древности «нелепыми глаголами», и ее функционированию в культурном пространстве. Цель работы – выявление смысловых связей, обеспечивающих нелепым глаголам место в культуре и языке. С точки зрения этики мат предстает как вынужденное зло, имеющее свой антинормативный функционал и свою эстетику. В социальной трактовке «нелепые глаголы» – это брань или мат, обнаруживающий объемную проблему этнокультурного плана. Выясняется двуединый характер обсценной лексики: 1) мат – это война, 2) мат – это язык. В состоянии войны все это становится настолько же уместным и оправданным, насколько нелепым мат становится в состоянии мира. Обсценная лексика реформирует язык, подменяя слово жестом. История вопроса обнаруживает неизменность форм обсценной лексики в течение долгого времени. Проблема нелепых глаголов позволяет говорить об определенном сходстве мата и поэзии с точки зрения языка, а также мата и иконописи с точки зрения жеста. Мы также можем говорить о положительной функции мата, когда он становится знаком знака, т.е. несет культурную коннотацию чего-то еще, отличного от инвективы. Методологически наше исследование представляет собой сочетание текстовой и затекстовой интерпретации, концептологический анализ, анализ словарных статей с использованием этимологического контекста. Сравнение с нормой на уровне отдельных лексических единиц позволяет говорить о некотором множестве компаративных измерений. Результаты исследования показали, что, оспаривая норму, мат на самом деле, напоминает о ней, являясь по своей сути пограничным явлением, переходным процессом в языке и культуре и маркером тех идеальных сущностей, которых на данный момент в языке и культуре не хватает.
В.С. Шатохина статьей КОНЦЕПТ «ЕДА» В ПОСЛОВИЦАХ ЯЗЫКА СУАХИЛИ закрывает рубрику. Объектом исследования являются пословичные тексты языка суахили, относящиеся к концепту «еда». Предмет исследования – специфика реализации концепта «еда» в пословицах и поговорках языка суахили. Материалом для исследования послужил не только паремиологический фонд языка суахили, являющийся частью древнейшего фольклорного пласта, но и личные материалы автора, записанные в ходе поездки на остров Занзибар. В данной статье автор рассматривает паремии, отражающие культурологические особенности суахилийцев, раскрывающиеся через призму концепта «еда». Рассмотрение концепта «еда» сквозь призму паремий суахили обладает особой актуальностью, поскольку пища представляет собой базовую потребность любого человека и отражает аксиологическую систему суахилийцев. Исследуемый материал позволяет выделить как общенациональные поведенческие черты, так и сугубо национальные особенности, связанные с отношением к пище.
Раздел Проблемы калмыцкой филологии открывается статьей Р.М. Ханиновой КОВЫЛЬ В КАРТИНЕ МИРА СОВРЕМЕННЫХ КАЛМЫЦКИХ ПОЭТОВ. Ковыль – один из фитосимволов родного края, степи, верований, культурного кода калмыков. Несмотря на то, что в своей частотности на страницах поэтических книг он уступает основному фитониму «полынь», ковыль в степном пейзаже играет немаловажную роль. Он нашел отражение в растительном мира эпоса «Джангар»; в народных сказках стебель ковыля становится одной из мишеней богатырского состязания в стрельбе, пучок ковыля как затычка преграждает путь нечистой силе. Образ ковыля представлен в разные времена года, в разном возрасте, но как неизменный флористический знак: «цаһан ѳвсн» («белая трава»). Общая панорама степи в калмыцкой лирике включает ковыль во всех его проявлениях: внешний вид (зеленый – белый), динамика (качается, колышется, качается, бежит) или статика (спит), акустика, связанная с ветром (шум, шепот, песня). Ассоциации ковыльных волн с морскими, с серебром, с орнаментом «дольган зег» актуализируют мотивы простора, красоты, свободы Сухие стебли ковыля используются в ритуале продления жизни «нас авх» во время национального праздника Зул, поэтому у калмыцких поэтов нет коннотаций смерти, конца жизни в описании ковыля. С ковылем доминирует мотив памяти, прежде всего, родной земли, реже в историческом ракурсе. Фитопортрет растения изображен в двух стихотворениях Михаила Хонинова «Хальмгин цаһан толһата ѳвсд» («Калмыцкие ковыли», 1974) и Эрдни Эльдышева «Цаһан ѳвснә дун» («Песня ковыля», 2007). «Национальный пейзаж» в тексте М. Хонинова опирается на ряд этнографических деталей. В стихах других калмыцких поэтов ковыль присутствует неравнозначно: как составная часть степного ландшафта, как участник и свидетель событий в жизни лирического субъекта, как средство в ритуале продления жизни, как букет для свидания. В поэтике названий таких стихотворений не всегда указано название растения, как у М. Хонинова и Э. Эльдышева. Ср. «Тег болн теңгс» («Степь и море») А. Тачиева, «Хар һазр»» («Черные земли») Т. Бембеева. Ольфакторный фактор не задействован в поэтике ковыля, поскольку он не пахнет, но в то же время в текстах отсутствует его осязательный аспект, кроме сухости. Несколько поэтических книг М. Хонинова и Э. Эльдышева в русском переводе названы в честь ковыля («Ковыль», «Серебрится ковыль», «Песня ковыля»). Не все имеющиеся русские переводы стихотворений калмыцких поэтов о ковыле соответствуют форме и содержанию, опускаются ключевые коды и символы, значимые этнические детали быта и культуры, верований.
В статье Д.Н. Музраевой, Б.Л. Тушинова СТИХОТВОРНЫЙ «НАМТАР ЦОНКАПЫ» НА «ЯСНОМ ПИСЬМЕ»: К ПРОБЛЕМЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТИБЕТСКОГО ПЕРВОИСТОЧНИКА ДЛЯ ВКЛЮЧЕНИЯ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ КОРПУС дан краткий обзор жизнеописаний (намтаров) знаменитого буддийского ученого, просветителя, реформатора XIV в. Цонкапы (Цзонхавы). Свидетельством того, что наследие Цонкапы представляло большой интерес для монгольских народов, являются жизнеописания реформатора, представляющие собой как переводы с тибетского, так и оригинальные сочинения, написанные на монгольском и ойратском языках. В перечне переводов ойратского просветителя XVII в. Зая-пандиты Намкай Джамцо, переведенных с тибетского языка, помимо биографий известных буддийских деятелей также отмечена и «История жизни Цзонхавы». Автором наиболее известного сочинения биографического жанра, отражающего жизнь и религиозную деятельность Цонкапы, является известный буддийский священнослужитель и литератор из Внутренней Монголии Чахар-геше Лобсанг Цултим (1740–1810). Особое внимание в статье уделено биографии Цонкапы, составленной в стихотворной форме на монгольском языке. Анализ текста позволяет установить его датировку и имя автора-составителя – это Эрдэни Жачун-хамбо хутугта Еше Жамцо, 14-й настоятель монастыря Жачун в Амдо, старейшего и наиболее важного образовательного учреждения традиции гелук. В тексте также прослеживаются тематические блоки, раскрывающие основные моменты биографии реформатора буддизма, имена его наставников и учителей, круг учебной литературы, усвоенной им, а также его основные труды, что позволит в дальнейшем установить источники, послужившие основой для написания стихотворной биографии Цонкапы. Не менее значимой представляется рукопись, записанная на ойратском «тодо бичиг» («ясном письме»), содержанием которой является история жизни Цонкапы. Предварительный сопоставительный анализ этой рукописи и текста Жачун-хамбо на монгольском языке показал, что они составлены в стихотворной форме, их содержание в целом идентично, хотя они и представлены разными титулами. Включение ойратского текста биографии Цонкапы в переводе Зая-пандиты, при условии его выявления в книгохранилищах России и зарубежья, в состав параллельного корпуса представляется необходимым, поскольку он может стать исходным справочным источником для последующего сопоставления текстов, уточнения неясных мест, деталей биографии Цонкапы с тем, чтобы попытаться установить его первоисточник(и), определить, какие фрагменты могли быть взяты из многочисленных тибетских намтаров.
Продолжает раздел статья А.Т. Баяновой Джатаки о Вессантаре (Ушандар-хане) в немецких переводах Б. Бергманна и А. Шифнера. В буддийской культуре из всех рассказов о перерождениях Будды Шакьямуни джатака о принце Вессантаре очень популярна. Она представляет собой апогей добродетели (парамиты) милосердия. В этой джатаке принц Вессантара для того, чтобы стать Буддой, отказывается от всего, что связывает его с миром: отрекается от богатства, родителей, детей и приобретает высшее просветление – бодхи. Джатака как жанр литературы возникла в древней Индии, но с развитием буддизма она перешагнула границы этой страны и распространилась во многих странах Юго-Восточной Азии, а также в странах «северного буддизма» (ламаизма), в частности в Монголии и Тибете. На примере джатаки о Вессантаре мы видим, что в культуре других народов она приобрела новые художественные особенности, каждый народ внес в нее свое видение и свои фольклорные традиции, поэтому существуют тибетские, монгольские, ойратские и др. версии этого произведения. В данной статье вводятся в научный оборот тексты монгольской и ойратской версий джатаки о принце Вессантаре (у монголов – Ушандаре) и два перевода текста на немецкий язык, которые осуществлены Б. Бергманном и А. Шифнером. Тексты переводов письменного памятника были опубликованы Б. Бергманном в 1804 г. во втором томе его труда «Nomadische Streifereien unter den Kalmüken in den Jahren 1802 und 1803» и А. Шифнером в 1877 г. в восьмом томе журнала «Mélanges Asiatiques tirés du Bulletin de l’Académie Impériale des Sciences de St.-Petersburg» в статье «Indische Erzӓhlungen». Автором рассматривается специфика и структура джатаки, подробно описываются монгольские и ойратские версии джатаки, а также анализируются немецкие тексты.
И закрывает рубрику статья Б.Б. Манджиевой СЮЖЕТЫ О ГЕРОИЧЕСКОМ СВАТОВСТВЕ В СИНЬЗЯН-ОЙРАТСКОЙ ВЕРСИИ ЭПОСА «ДЖАНГАР», в которой рассматриваются сюжеты о героическом сватовстве в песнях синьцзян-ойратской эпической традиции «Джангара». Изучение матримониальных сюжетов, связанных с архаическими элементами эпоса, является весьма актуальным. Целью нашего исследования является рассмотрение сюжетов о героическом сватовстве в песнях синьцзян-ойратской версии эпоса «Джангар» в сравнительном аспекте с эпической традицией калмыков. Материалом исследования являются тексты песен синьцзян-ойратской эпической традиции «Джангара», опубликованные Народным издательством Синьцзяна в Китае в 1986–2000 гг. на ойратской письменности «тодо бичиг» («ясное письмо»), переложенные на калмыцкий язык Б.Х. Тодаевой, а также тексты калмыцкой версии «Джангара». В результате проведенного исследования мы пришли к выводу, что сюжеты о героическом сватовстве, повествующие о далекой поездке богатыря за суженой, являются одним из распространенных повествований в синьцзян-ойратской эпической традиции «Джангара». Общие опорные звенья, составляющие конструктивные элементы сюжета песен о героическом сватовстве, обнаруживаются в репертуарах джангарчи, относящихся к разным эпическим школам. В героическом эпосе «Джангар» с преобладанием воинских интересов сюжет брачной поездки принимает героический характер, богатырь участвует в воинских состязаниях с претендентом на руку невесты. Структура сюжета песен состоит из ключевых элементов: герой получает весть о суженой, неудачное сватовство, поиски невесты, пребывание в ее стране, участие в брачных состязаниях. Герой проходит испытание ловкости, силы и мужества, тем самым доказывает, что именно он, предназначенный судьбой, жених, получает невесту и возвращается в родные кочевья.
Ю.В. Доманский статьей ЧЕХОВСКАЯ ПРОЗА – НОВОЕ ПРОЧТЕНИЕ открывпает раздел Обзоры и рецензии. В его рецензии рассматривается новая книга екатеринбургского филолога А.В. Кубасова «Проза А.П. Чехова. От текста к контексту и интертексту», в которой чеховские рассказы и повести осмысливаются через призму биографических фактов, а также в контексте произведений писателей-предшественников и писателей-современников. Показана важность данной монографии как для чеховедения, так и для изучения классической литературы вообще.
И последним идет аналитической обзор VII Международной конференции молодых ученых «Пространство и время в русской литературе и философии» (авторы обзора Т.В. Кулешова, М.В. Синицына, А.В. Филатов), состоявшейся 12–13 ноября 2024 г. в научной библиотеке и мемориальном музее «Дом А.Ф. Лосева» в Москве и приуроченной к 225-летию А.С. Пушкина и 150-летию Н.А. Бердяева. Наряду с «Домом А.Ф. Лосева» организаторами конференции выступили Институт мировой литературы имени А.М. Горького Российской академии наук, Центр русского языка и культуры имени А.Ф. Лосева Института филологии Московского педагогического государственного университета, а также журнал «Соловьевские исследования». В мероприятии приняли участие 68 исследователей из разных городов России (Калининград, Курск, Москва, Пермь, Ростов-на-Дону, Санкт-Петербург, Северодвинск, Томск, Тула), Китая, Кореи, Черногории и Чехии. Рассмотрены научные доклады, включенные в программу конференции и прозвучавшие в ходе пленарного заседания и восьми секций. Представлена информация о ходе конференции в течение двух дней, описана тематика сделанных выступлений, изложены основные философские и филологические проблемы, связанные с изучением категорий пространства и времени, а также их взаимодействия в рамках устойчивых художественных и культурных хронотопов. Подчеркивается важность диалога между гуманитариями и философами, который стал одним из импульсов для учреждения и проведения конференции начиная с 2018 г. Делается вывод, что неослабевающий интерес молодых ученых к обозначенным проблемам подтверждает востребованность конференции в научном сообществе.
