В какой район Москвы ни приедешь — везде натыкаешься на одну и ту же картину: новостройки с одинаковой «бижутерией» дизайна и «разрезом глаз» окон, вычищенная до предела среда, скроенная по типовому шаблону: качели, скамейки, фонари, тропинки и плитка. Явление одинаковости современного города признают и те, кто создает его облик. Архитектор Сергей Скуратов признал: «Все столичные новостройки будто однояйцевые близнецы». Академик Владимир Плоткин согласен: приемы, призванные идентифицировать фасады, тысячекратно тиражированные на одинаковых домах, не создают ощущения новизны.
«Проблема современных районов не в том, что в них много типового, а в том, как и в каком масштабе это типовое производится. Новый жилой квартал проектирует одно бюро для одного девелопера в течение нескольких лет. Почти все определяют экономика квадратного метра, строительные нормы и отработанная типология: стилобат с коммерцией на первых этажах, закрытый двор, башни разной высоты. Поэтому у квартала в Некрасовке и квартала в Хорошево-Мневниках оказывается одна и та же внутренняя логика, сколько бы ни отличались их фасады. Исторически разнообразие города возникало из-за множества владельцев и множества небольших участков. Дореволюционная улица складывалась десятилетиями: рядом стояли особняк, доходный дом, лавка, флигель, и каждый строил свой заказчик со своим вкусом и бюджетом. Сейчас мы получаем “мгновенный город”, возведенный за один девелоперский цикл, и ему негде взять разнообразие», — считает Ирина Азерникова.
По ее словам, унификация для города — обычная, даже базовая практика. Еще при Петре I Доменико Трезини разрабатывал образцовые проекты домов для разных сословий Петербурга. В екатерининскую эпоху сотни российских городов перепланировали по регулярным планам, а в 1809 году вышли альбомы «высочайше апробованных» образцовых фасадов для частного строительства. После пожара 1812 года Москву во многом отстраивали именно по ним, и в результате появилась цельная ампирная Москва, которую сегодня берегут как наследие. В XIX веке массово тиражировались образцовые проекты церквей Константина Тона, а лепной и чугунный декор доходных домов заказывали по фабричным каталогам.
«Благоустройство тоже давно типизировано. В Париже середины XIX века во время перестройки города префектом бароном Османом скамейки, киоски, фонари и ограды проектировались как единая серия и ставились по всему городу. Сегодня эти предметы воспринимаются как часть неповторимого парижского облика, хотя изначально были чистым стандартом. Поэтому повторяющийся набор из плитки, скамеек, фонарей, павильонов и кофеен сам по себе ничего не разрушает», — отмечает Азерникова.
В 2010-е годы, продолжает эксперт, сложился своего рода международный стандарт «города для людей»: широкие тротуары, плитка, деревянные скамейки, озеленение, кофейня, павильон, детская площадка. Москва освоила этот язык очень быстро и в большом масштабе. В результате набор элементов стал узнаваемым, но унификацию не стоит оценивать однозначно негативно — она дала городу базовое качество среды: удобство, доступность, безопасность.
«Проблема не в типовом элементе как таковом. Однообразие возникает, когда этот язык применяется одинаково везде, без поправки на место: на исторической улице, в спальном районе, на бывшей промзоне. Хороший город всегда сочетает типовой фон с местными особенностями и акцентами», — подчеркивает Ирина Азерникова.
Отвечая на вопрос, чем архитектурно-пространственная унификация 2010–2020-х отличается от советской типизации, Азерникова отметила, что разница «не в степени однообразия, а в его природе». Советская унификация была открытой и идеологически осмысленной: после постановления 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» типовое индустриальное жилье стало государственной программой, задачей которой было как можно быстрее переселить миллионы людей из бараков и коммуналок. Заказчик был один — государство, и однообразие никто не скрывал.
«Сегодняшняя унификация рыночная и, если так можно сказать, замаскированная. Ее порождают экономика девелопмента и нормативы, а внешнее разнообразие фасадов ее прикрывает. Кроме того, сильно изменился масштаб. Советский микрорайон с пяти- и девятиэтажками, школой, детским садом и большими зелеными пространствами между домами был гораздо менее плотным, чем нынешние кварталы в 25–30 этажей. Был ли советский модернизм интереснее? Думаю, здесь работает время. Типовая застройка любой эпохи поначалу кажется безликой, а потом обрастает деревьями, историей, воспоминаниями жителей и приобретает свое лицо. Так было с ампирными особняками по образцовым фасадам, с доходными домами, с хрущевками, которые сегодня многие разглядывают с нежностью. Нынешние кварталы просто еще не успели прожить этот путь», — заключает Ирина Азерникова.
Говоря о рисках дальнейшей оптимизации городских пространств под единый набор сценариев, эксперт отмечает, что процесс выхолащивания городских территорий уже идет. Город, полностью оптимизированный под заранее заданные сценарии, теряет пространства неопределенности: пустыри, задворки, старые гаражи, заросшие склоны, полузаброшенные промзоны. Именно в них возникали неформальные практики, субкультуры, детские игры без присмотра — то, что не запланировано.
«Еще Джейн Джекобс писала, что городу для жизни нужны в том числе старые, неидеальные здания и места, где возможна разная, в том числе случайная, активность. Есть и вопрос городской памяти. Человек привязывается не к благоустройству вообще, а к конкретному месту с его особенностями — кривым переулком, необычным домом, двором, где все было “не так”. Когда такие места заменяют стандартными, исчезают точки, к которым крепятся личные и коллективные воспоминания. Тоска по ним уже заметна. Достаточно посмотреть на популярность городских краеведческих сообществ, интерес к промышленному наследию, фотографиям “Москвы, которой больше нет”, экскурсиям по гаражам и окраинам. Думаю, следующим шагом в развитии городской среды должна стать не новая волна благоустройства, а умение оставлять местам их особенности, в том числе неудобные и неупорядоченные», — резюмирует Ирина Азерникова.
