Номер открывается работой В.И. Тюпы ВИЗУАЛИЗАЦИЯ VS ВЕРБАЛИЗАЦИЯ. На примере фигурных стихов, ошибочно именуемых «визуальной поэзией», обсуждается одно из явлений негативной интермедиальности. Для осмысления визуальных аспектов художественного письма необходим учет ментальной глубины творческого акта, где внутреннее зрение, внутренний слух и внутренняя речь функционируют в состоянии архаичного синкретизма. Сила художественного слова состоит именно в том, что оно способно разом включать три основных рецептивных потока нашей ментальной жизни в их взаимодополнительности. Столь же необходимо четкое размежевание альтернативных интермедиальных процедур: вербализации визуального и визуализации вербального. Дополнительная визуализация текстовой и паратекстовой оболочки эстетического объекта (сотворенного художественного мира) отнюдь не привносит в него дополнительную глубину смысла. Напротив, дизайнерские измышления, формирующие расположение букв (а не фонем), носят сугубо ремесленный, отчасти провокативный характер. При этом, акцентируя визуальный аспект текста, они аннулируют его интонацию и смыслосообразную фонику. Как свидетельствует история искусства, увлечение интермедиальными экспериментами случается преимущественно в кризисные эпохи (барокко, авангардизм первых десятилетий ХХ в.). Современный кризис художественной культуры осложнен вовлечением в сферу художественного письма искусственного интеллекта. Такие инновации ориентированы на псевдореволюционную перспективу провозглашенного уже «постгуманистического» преодоления антропоцентризма.
Статья В.Я. Малкиной ВИЗУАЛЬНОЕ В ЛИРИКЕ В КОНТЕКСТЕ ИНТЕРМЕДИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ посвящена изучению визуального в лирике в контексте интермедиальных исследований. Обе области – интермедиальность и визуальное в литературе – активно разрабатываются в современном литературоведении, однако их соотношение применительно к лирике как роду литературы до сих пор не становилось предметом специального рассмотрения. В статье предпринята попытка разграничить эти понятия и предложить аналитическую рамку для изучения визуального в лирическом стихотворении. В первой части статьи устанавливается соотношение между понятиями интермедиальности и визуального в литературе: показывается, что их общее поле – способы интеграции в вербальный текст элементов визуальных искусств, – однако ни одно из них не поглощает другое. Здесь же разграничиваются два типа визуального в лирике: непосредственное (зримость внутреннего мира, создаваемая исключительно вербальными средствами) и интермедиальное (зримость, основанная на взаимодействии с визуальными искусствами). Особое внимание уделяется специфике лирики как рода: в ней визуальное опосредовано точкой зрения лирического субъекта. Вторая часть статьи посвящена уровням репрезентации непосредственно визуального в лирическом тексте: лирическому сюжету, визуальным образам и композиционно-речевым формам. В третьей части рассматриваются способы реализации интермедиального визуального: экфрасис, паратекст, переложение принципов других искусств (фотографическое). Материалом исследования послужили, главным образом, лирические стихотворения второй половины XX в.
В.В. Фещенко в статье ЛИТЕРАТУРА ПОД ЗНАКОМ «МЕТА»: «ЯЗЫК В ЯЗЫКЕ» КАК КОНЦЕПТ В РУССКОЙ И ФРАНЦУЗСКОЙ ТРАДИЦИЯХ рассматривает литературную рефлексивность как особый способ функционирования художественного языка, при котором язык становится не только средством выражения, но и объектом собственного осмысления. В центре анализа находится концепт «язык в языке», рассматриваемый как устойчивая формула, сформировавшаяся в европейской и русской традиции на рубеже XIX–XX вв. и получившая развитие в поэтике, философии языка, лингвистике и семиотике. Целью работы является реконструкция генеалогии этого концепта и выявление его роли в формировании рефлексивных моделей литературного мышления. Показано, что идея «языка в языке» возникает на пересечении символистской поэтики и философской рефлексии о языке. Особое внимание уделяется поэтическим и теоретическим интуициям Ст. Малларме и А. Белого, в творчестве которых язык осмысливается как автономная и самореферентная реальность, обладающая внутренней структурой и сакральным измерением. Анализ их концепций позволяет проследить, каким образом художественная рефлексия предвосхищает последующее научное осмысление поэтического языка как особой, вложенной по отношению к естественному языку системы. Рассматривается дальнейшая эволюция идеи «языка в языке» в трудах Ф. де Соссюра, М. Бахтина, Р. Барта, М. Фуко и Э. Бенвениста, а также в русской формалистской и семиотической традиции. Делается вывод о том, что рефлексивность языка является ключевым признаком модерного эпистемического сдвига, в рамках которого литература и наука о языке обращаются к анализу собственных оснований. Концепт «языка в языке» трактуется как продуктивный аналитический инструмент, позволяющий описать особый тип художественного сознания, в котором язык функционирует одновременно как средство выражения и как предмет осмысления.
Статья В.А. Гаврикова К ФОРМИРОВАНИЮ НАУКИ О «ТРЕТЬЕЙ СЛОВЕСНОСТИ» обосновывает необходимость новой филологической дисциплины – науки о «третьей словесности», которая изучает акционные, перформативные и сценические формы художественной словесности в авторском исполнении. Автор статьи вводит понятие «третьей словесности» как особого типа интермедиального художественного текста, объединяющего следующие течения в «звучащей литературе»: «авторская протопесенность», авторская песня, эстрадная поэзия, рок-поэзия, «рок-бард», «построк», «оперный рок», авторские моноспектакли, рэп, видеопоэзия, саунд-поэзия и т.д. «Третья словесность» объединяет в себе устность фольклора («первой словесности») и фиксированность письменной литературы («второй словесности»). Только фиксированность здесь иная: это фонограмма или видеозапись. Новый материал порождает множество методологических проблем, которые не знали ни литературоведение, ни фольклористика. В частности, указывается на особую связь автора и лирического субъекта: авторский тембр голоса, артикуляция, интонации становятся субъектообразующими факторами. Сам семиотический текст «третьей словесности» серьезно отличается от традиционной «бумажной» литературы за счет омофонии, вариативной сегментацией речевого потока, нестандартного строфо-, строко- и даже словоделения. Автор показывает, что традиционные методы литературоведения, лингвистики и музыковедения недостаточны для анализа таких текстов, и требуется новый теоретический аппарат, способный адекватно исследовать «третью словесность» как самостоятельный феномен культуры. Для этого необходимо создать полноценную науку, аналогичную фольклористике, но ориентированную на современное авторское исполнительское искусство.
В статье А.А. Мироновой ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ В ТРУДАХ М.К. МАМАРДАШВИЛИ КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ПРОБЛЕМА (К ПРОЧТЕНИЯМ «ЛЕКЦИЙ О ПРУСТЕ» В РАБОТАХ С.Н. БРОЙТМАНА И С.Г. БОЧАРОВА) ставится вопрос о наличии в содержании «Психологической топологии пути» («Лекций о Прусте») М.К. Мамардашвили результатов литературного анализа романного цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени». Такая постановка вопроса обусловлена тем, что С.Н. Бройтман в «Исторической поэтике» описывал поэтику Пруста с опорой именно на лекции М.К. Мамардашвили, а также тем, что предмет исследований самого философа был в целом релевантен литературоведению («мысль» как синкретичное эстетическое событие, а также факторы организации этого события). Результаты предполагаемого анализа (системное знание о поэтике Пруста в рамках избранных аспектов), подлежат сравнению с результатами анализа в исследованиях С.Г. Бочарова и С.Н. Бройтмана. Устанавливается близкое сходство представлений М.К. Мамардашвили и С.Г. Бочарова об архитектурно-музыкальной «конструкции» «Поисков…», лейтмотивном построении романа, его организации по символистскому принципу «соответствий». Также анализируются факты обращения С.Н. Бройтмана к суждениям М.К. Мамардашвили о поэтике М. Пруста. Общее для двух исследователей представление о двуплановости сознания рассказчика (одно «абсолютное», «нулевое “я”» и множество «субъектных “я”») С.Н. Бройтман приводит к оппозиции «план автора – план героя», а также рассматривает описанное М.К. Мамардашвили «нулевое “я”» как выражение «неклассической интерсубъектной исходной целостности». На основании высказываний философа о мире произведения (времени и сюжете) литературовед формулирует принцип «нестационарной формы бытия сюжета» в романе.
Статья К.И. Беляева ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ НАУЧНОГО ТВОРЧЕСТВА В.Е. ХАЛИЗЕВА закрывает раздел Теория литературы. В ней рассматривается герменевтический аспект научного творчества В.Е. Хализева, ранее не изучавшийся отдельно. Показано, что работы ученого конца 1970–1980-х гг., посвященные проблемам интерпретации художественного произведения, являются знаковыми для отечественной науки о литературе. Связывается это с тем фактом, что, несмотря на распространенное в советском литературоведении негативное отношение к традиционной герменевтической теории (которая активно критиковалась, например, в работах Г.И. Богина и Г.М. Фридлендера), Хализев актуализирует забытые с начала века проблемы и принципы толкования художественных текстов. Особое внимание ученый уделяет категории интерпретации, которая как бы «обрамляет» литературоведение: с одной стороны, герменевтический подход определяет специфику гуманитарного познания, а с другой стороны, интерпретация является завершающим этапом исследования художественного текста. При этом Хализевым осознается необходимость научной обоснованности интерпретации, которую он находит в следующих аксиомах: 1) принятие общепризнанных оценок крупнейших произведений искусства истинными; 2) нераздельное постижение формы и содержания художественного произведения; 3) учет контекстуальных, «внетекстовых» связей произведения. Помимо указанных положений исследователь особенно отмечал значимость уважительного подхода к тексту, а также отсутствие у интерпретатора каких-либо прав на всеобъемлющую истину. Ученый подчеркивал, что интерпретация не может быть исчерпывающей, однако научно-обоснованные толкования произведения не только становятся фундаментом для дальнейших интерпретаций, но и позволяют понять художественный текст большему кругу читателей. Литературовед также исследовал проблему смысла, выделяя в нем следующие черты: интерсубъективность и антиномичность. Делается вывод, что в герменевтическом подходе Хализева обнаруживается установка на стремление к ценностному со-бытию читателя и Другого.
В разделе Нарратология одна статья: А.А. Фаустов, О.В. Устимов ВРЕМЕННАЯ ПЕТЛЯ В ЛИТЕРАТУРЕ И КИНО: О ПРИРОДЕ ПОВТОРЕНИЙ. Она состоит из двух логических блоков. В первом из них обсуждаются критерии, которые позволяют, с одной стороны, вычленить смысловые границы петли времени как особого повествовательного механизма, а с другой – провести различение между сильными и слабыми петлями. Мы опираемся при этом на двуслойную модель художественного нарратива, в которой над дискурсивным уровнем (вербальным – в литературе, иконическим – в кино) надстраивается уровень вымышленных референтов (возможный мир). Под временной петлей мы понимаем нарративную конструкцию, в которой субъект возможного мира оказывается актантом повторяющейся серии рамочных событий, останавливающей линейный ход времени. Первый критерий отграничения петель можно представить в виде двух дополняющих друг друга утверждений. Повторения, которые происходят только на дискурсивном уровне, не являются петлеобразующими. Повторения, которые происходят на референциальном уровне, должны быть дискурсивно выражены не менее трех раз. Второй критерий связан с телеологией, которая выпукло обнаруживает себя при сравнении нарративов с петлей и нарративов с машиной времени (также нарушающей нормальную последовательность событий). Главная цель актантов, у которых в распоряжении есть машина времени, – воспользоваться ею в своих интересах. Главная цель тех, кто попал в петлю, – выбраться из нее. А поскольку два этих типа нарративов могут пересекаться, то сильная петля должна быть свободна от следствий, порождаемых наличием машины времени. Остальные три критерия специализированно направлены на разграничение сильных и слабых петель. Во-первых, в сильном случае петля должна носить строго регулярный характер (паузы между циклами должны отсутствовать) и иметь постоянный диаметр (в каноническом варианте – сутки). Во-вторых, в сильной версии центральные актанты оказываются внутри петли, а в слабой версии петля вместе с очутившимися внутри нее персонажами становятся для центрального актанта объектом наблюдения. В-третьих, сильные петли развертываются в пространственно-временной плоскости, а в слабых петлях повторения во времени не сопровождаются повторениями в пространстве. Во втором блоке статьи работа временной петли рассматривается крупным планом на примере нескольких литературных и кинематографических нарративов, ключевым из которых служит роман Х. Сакурадзаки «All You Need Is Kill». В процессе анализа демонстрируется важность для интерпретации петли компьютерной, ритуально-игровой и эволюционной метафор, а также прослеживается соотнесенность этого нарративного феномена с логикой позднего, неолиберального капитализма, который отменяет будущее и утверждает «вечное настоящее».
Самый большой раздел номера, посвященный отечественной литературе, начинается статьей Н.А. Петровской АНТРОПОФАГИЯ ВО ВРЕМЯ ГОЛОДА В ИЗОБРАЖЕНИИ ДРЕВНЕРУССКИХ ЛЕТОПИСЦЕВ. В ней представлен анализ зафиксированных в русском летописании сведений об антропофагии во время голода в результате природных катаклизмов (рассказы о событиях 1230–1231 гг. в Новгородской I и Новгородской IV летописях; 1442–1443 г. в Ермолинской летописи; начала 1570-х гг. в Новгородском летописце 1589 г.; 1601–1603 г. в «Летописце выбором»). Поскольку употребление в пищу одним человеком другого являлось неприемлемым для древнерусского общества, рассказы, в которых такие факты упоминались, рассматривались в статье в контексте концепции «девиантного» текста. В связи с этим при исследовании материала на данную тематику отмечались характерные для «девиантных» текстов элементы: 1) описание исходной ситуации; 2) рассказ об отклоняющихся от нормы действиях; 3) оценка, отражающая реакцию общества на содеянное, мнение о нем автора или редактора текста. При описании исходной ситуации наиболее важным является мотив голода в совокупности с упоминанием заморозков и роста цен на продовольствие в качестве его причин. Отмечается, что большая часть рассмотренных текстов представляют собой бессюжетное повествование, информация о поедании одних людей другими носит обобщающий характер, включается в перечень отклоняющихся от нормы поступков. Однако в рассказе о голоде 1442–1443 гг. в Ермолинской летописи наблюдается сюжетное развитие, в фокусе внимания оказывается конкретный случай, связанный с действиями преступника, для которого поедание людей стало образом жизни. Негативная оценка событий может быть как эксплицитно выражена в текстах об антропофагии, так и обнаруживаться лишь с учетом культурного и летописного контекста.
Одно и то же произведение средневековой литературы рассматривается в двух следующих статьях: Л.Г. Дорофеевой (СМЫСЛОВАЯ ФУНКЦИЯ ЦИТАТ ИЗ «ЛЕСТВИЦЫ» ПРП. ИОАННА СИНАЙСКОГО В ПИСЬМАХ ПРП. АМВРОСИЯ ОПТИНСКОГО МОНАШЕСТВУЮЩИМ. ТЕМА ПОСЛУШАНИЯ) и Т.Г. Поповой (ТЕМА СВЕТА В «ЛЕСТВИЦЕ» ИОАННА СИНАЙСКОГО). Первая посвящена герменевтическому анализу духовных писем прп. Амвросия Оптинского монашествующим в контексте творения прп. Иоанна Синайского «Лествица». Прп. Амвросий непосредственно участвовал в подготовке перевода этой книги на русский язык и ее издании, что объясняет частое цитирование «Лествицы» в письмах. В центре внимания находятся послания старца монахиням, объединенные темой послушания как одной из ключевых добродетелей в христианской аскетике и необходимой ступени в монашеском движении вверх по лестнице добродетелей. Проводится анализ цитат из «Лествицы» в письмах старца, выявляется их место и роль в смысловой структуре писем. Вторая статья посвящена описанию тематического поля "Свет" в тексте переводного памятника византийской учительной литературы – Лествицы Иоанна Синайского. Выявлены лексемы, входящие в ядро этого тематического поля, рассмотрены особенности функционирования ключевой лексемы (свѣтъ) в тексте памятника на материале древнейшей русской рукописи, сохранившей первый славянский перевод памятника. Обнаружены 35 примеров функционирования лексемы свѣтъ в тексте памятника: 4 в значении 'свет как физическое явление', 6 в значении 'рассвет' и 25 в значении 'духовный свет'. Выявлены следующие компоненты переносного значения лексемы свѣтъ: 1) нетварный свет, 2) носители нетварного света, 3) духовная сила, 4) глаза, 5) разум, 6) правда, 7) надежда. Значения 'глаза' и 'надежда' не отражены в словарной статье "Свет" в Словаре русского языка XI-XVII вв. Определен состав ядра тематического поля "Свет": в центре его находится нетварный свет и духовные учители, главным из которых является Спаситель.
В статье В.Ш. Кривоноса УЧИТЕЛЯ, ПЕДАГОГИ, НАСТАВНИКИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ГОГОЛЯ рассматриваются образы и типы педагогов, представленных, описанных и изображенных Гоголем в различных его произведениях, начиная с главы «Учитель» из незаконченной малороссийской повести «Страшный кабан» и завершая вторым томом «Мертвых душ». В незаконченной повести образ учителя оказался только набросанным, практикуемая же им воспитательная методика, здесь только упомянутая, стала предметом более детального описания в следующих гоголевских повестях. Приемы воспитания, описанные в «Тарасе Бульбе» и «Вие», указывали на прочную связь обучения и телесного наказания, посредством которого добивались от бурсаков и семинаристов беспрекословного подчинения. Подобные приемы применялись и в казенных школах и уездных училищах, в которых обучали учеников разным премудростям педагоги, описанные в повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». В «Ревизоре» учителя не принимают непосредственного участия в действии. У Городничего, ожидающего приезда ревизора, вызывают опасения присущие им странные поступки, неотделимые, на его взгляд, от их профессии. Взаимоотражение в комедии характеров Хлестакова и других персонажей касается, как показано в статье, и учителей, по-своему вовлеченных в объединяющую персонажей комедии интригу. Не участвует в сюжетных событиях и учитель Чичикова, выведенный в заключительной главе «Мертвых душ», чьи требования к ученикам побуждают будущего приобретателя демонстрировать лицемерное подобострастие и показную почтительность. Совсем иного рода учитель, педагогические усилия которого направлены на строительство в его воспитанниках высокого внутреннего человека, появляется в начале второго тома поэмы. Его образ связан, как полагает автор статьи, с резко проявившимися во втором томе утопическими тенденциями.
Далее следует статья вторая А.И. Иваницкого, К.А. Нагиной НАРОД И АНТИГЕРОЙ У А.С. ПУШКИНА И Л.Н. ТОЛСТОГО (О РОЛИ И ЗНАЧЕНИЯХ «БЕССТЫДНОЙ ОТВАГИ»). «Борис Годунов» А.С. Пушкина (1825) предвосхитил тематический формат «Войны и мира» Л.Н. Толстого (1863–1869), где история движется народным сознанием. Но у Толстого оно созидательно; у Пушкина же возвращает действие к трагическому началу, представая главной проблемой трагедии. А в «Капитанской дочке» (1836) народная поддержка самозванца уже безусловно антиисторична и обречена. Пушкинское и толстовское понимание историзма народного бытия проясняют антигерои народных движений: Отрепьев, Пугачев и Долохов – либертен и герой 1812 г. Драма Пушкина проявляет две исторически противоположные мотивации самозванства. Первую выражает сам Отрепьев – «демократическая» личность Нового времени, самостоятельно и авантюрно строящая свою судьбу. «Чернь» же воспринимает беды царствования Годунова как небесную кару за его «иродов грех», а самозванца – как защиту от них. Но «бесстыдная отвага» влечет толпу тем, что, разрушая упорядоченный мир, возвращает его в состояние стихии и вседозволенности. В пугачевской сказке об орле и вороне из «Капитанской дочки» стихия предстает первичной военно-охотничьей «волей». Долохов соединяет эти мотивы самозванства. Подобно Отрепьеву, он утверждается в обществе избранных, но из мстительного желания унизить и уничтожить их. Это делает его жизнь охотой, эпическим измерением которой становится война. Полезность Долохова обусловлена тем, что пушкинский исторический позитив и негатив меняются местами у Толстого. В «Капитанской дочке» историю как развитие знаменует преобразованное Петром дворянство, живущее и служащее по норме чести. «Природный дворянин» Гринев наследует Отрепьеву в авантюрной составляющей своего пути, но этим он не противопоставляет себя обществу, а утверждается в нем. В «Войне и мире» индивидуализм всегда зло, любые реформы коллективной жизни бессмысленны, поэтому дворянство не является культурным ориентиром. Стихию народной жизни война 1812 г. превращает в идеальный «рой», а дворянство, в том числе «вредительством» Долохова, возвращается в него.
В статье И. А. Кравчука КТО ТАКИЕ «МЕНЦЕЛИСТЫ»? ЛЕКСИКОН ЭПОХИ В «КРОКОДИЛЕ» Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО анализируется фрагмент текста II (согласно нумерации А. Г. Достоевской) записной тетради Ф.М. Достоевского [РГАЛИ 212.1.4] на странице 123, относящееся к подготовительным материалам для ненаписанной части повести «Крокодил» (1865) и вызывающее споры текстологов. Наиболее достоверным на сегодняшний день признается прочтение встреченного на странице необычного слова как «менцелист». Согласно примечанию к Полному собранию сочинений и писем Ф.М. Достоевского, оно являлось синонимом слова «ренегат». Однако, как показывает более детальное изучение вопроса, в 60-е годы XIX века имя критика ассоциировалось не с ренегатством, а с доносительством. Реконструкция публицистического контекста эпохи позволяет уверенно утверждать, что слово «менцелист» было заимствовано Достоевским из полемики между газетами «Голос» и «Московские ведомости» в конце 1864 года. Тогда А.А. Краевский лично обвинял М.Н. Каткова в «менцелизме», намекая именно на доносительский характер его заявлений. В скором времени слово стало употребляться недоброжелателями самого Краевского в их стремлении подчеркнуть неуместность и комичность такой лексики. Сделанные выводы позволяют уточнить хронологию работы Достоевского над «Крокодилом» и проливают дополнительный свет на изначальный замысел произведения.
В статье РОЛЬ ДИАЛОГА И ВНУТРЕННЕЙ РЕЧИ КАК СРЕДСТВ ФОРМИРОВАНИЯ ОБРАЗОВ ГЕРОЕВ В РАССКАЗЕ В.М. ГАРШИНА «ПРОИСШЕСТВИЕ» И ПОВЕСТИ «НАДЕЖДА НИКОЛАЕВНА» А.В. Святославский и А.В. Чепкунова проводят анализ поэтики и особенностей организации повествования в дилогии В.М. Гаршина «Происшествие» и «Надежда Николаевна». Рассмотрена роль в создании образа «раздвоенного» сознания героев таких средств, как авторское повествование от третьего лица, диалогическая речь и внутренняя речь героя. Отмечается исповедальный характер внутренней речи произведений Гаршина. Предпринимается попытка проанализировать роль усиленной диалогичности произведений Гаршина. Обосновывается термин «внутренний диалог» по отношению к данным текстам писателя, рассматриваются приемы и способы повышения диалогизации внутренней речи персонажей при помощи вопросительных предложений, вопросно-ответной формы изложения, чередования событийного и исповедального повествования, а также скрытых вопросов. Рассматриваются функции внутреннего диалога в произведениях Гаршина (в важных моментах сюжета), фиксируется их повышенная эмоциональность и рефлексивность. Делается вывод об использовании диалога во внутренней речи как важной черты индивидуального стиля автора для выражения раздвоенного, мечущегося сознания героя. Методология анализа опирается на учение о диалоге, которое на разных этапах разрабатывалось М.М. Бахтиным, Ю.М. Лотманом, В.В. Одинцовым, Т.Г. Винокур, авторы также обращаются к проблеме внутренней речи, как она поставлена Л.С. Выготским. Исходя из концепции всеобщей имманентной диалогичности речи, анализируются функции в тексте как эксплицированных, так и скрытых диалогов. В связи с выявлением специфики стиля Гаршина необходимо обращение к понятию внутреннего диалога. Средствами создания его в текстах выступают: вопросно-ответная форма изложения, соединение повествовательных отрезков событийного и исповедального характера, а также предложения, не отмеченные пунктуационно как вопрос или реплика диалога, но по цели высказывания, направленные на получение ответа (т. н. «скрытый вопрос»). Внутренние диалоги в дилогии Гаршина выполняют важные функции: изобразить раздвоенность сознания героев, их экзистенциальный кризис и попытки его преодоления, передать ощущение высокой рефлективной эмоциональности героев, создать ощущение трагизма, а также создать эффект непосредственного общения героя и читателя. На основании проведенного анализа можно сделать вывод, что важной чертой стиля Гаршина является психологизм, а именно рефлективная исповедальность героев, выраженная при помощи внутреннего диалога.
Статья А. Стинкелли ОБРАЗ «МАДОННЫ В СКАЛАХ» ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ В РОМАНЕ «ВОСКРЕСШИЕ БОГИ» Д.С. МЕРЕЖКОВСКОГО анализирует образа «Мадонны в скалах» Леонардо да Винчи в романе Д.С. Мережковского «Воскресшие боги», являющемся центральной частью историософской трилогии «Христос и Антихрист». Исследование сосредоточено на ключевой для художественного мира писателя категории синтеза, трактуемой как соединение противоположных начал – христианского и языческого, рационального и мистического, научного и религиозного. В статье рассматривается экфрасис картины Леонардо да Винчи как один из важнейших художественных приемов Мережковского, позволяющий раскрыть мировоззрение героя и диалектическое напряжение эпохи Возрождения. В статье показано, что в интерпретации писателя «Мадонна в скалах» превращается в своеобразный манифест единства искусства и науки, выражающий стремление Леонардо постичь источник мироздания через наблюдение за природой и художественное воплощение законов бытия. Особое внимание уделено сопоставлению различных подходов современных исследователей: А.В. Мещеряковой, Г.С. Зуевой, Г.Е. Горланова, М.С. Баликовой, П.Д. Волковой и А.Ф. Лосева, – чьи интерпретации позволяют выявить сложность и многоплановость образа Леонардо-мыслителя и его эстетического идеала. Анализ демонстрирует, что экфрасис картины в романе одновременно отражает как особенности натуралистического метода Леонардо, так и специфическое мифотворчество самого Мережковского. В статье также прослеживается связь между описанием «Мадонны в скалах» и эпизодом «Мона Лиза Джоконда», где мотив загадочной улыбки и тема постижения тайны мироздания получают дополнительное развитие. Сделан вывод о том, что образ картины у Мережковского служит одновременно символом внутреннего разлома эпохи и попыткой художественного преодоления этого разлома, раскрывая напряженный диалог между познанием и верой, разумом и откровением.
Н.И. Николаев и Е.Ю. Шестакова в статье ТРИЛОГИЯ М. ГОРЬКОГО В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ ЖАНРА РОМАНА ВОСПИТАНИЯ рассматривают вопрос о своеобразии художественных решений М. Горького как создателя автобиографической трилогии на фоне западноевропейской и отечественной литературной традиции в жанре романа воспитания. Исходным в рассуждениях становится определение принципиальных различий русской и западной версии этой романной формы, обусловленных разностью моделей мира, лежащих в их основании. Западный подход обусловлен трактовкой мира как метафоры «потерянного рая». Мир здесь предстает изначально агрессивным по отношению к герою. Художественная концепция западноевропейского романа воспитания подчинена логике построения личной защиты от него. В основании русской версии романа воспитания лежит признание исходной точки биографии героя, детства как принципиально гармоничной, безмятежной и счастливой поры (Н.М. Карамзин, Л.Н. Толстой). И это обстоятельство диктует иные художественные решения. Ф.М. Достоевский вводит в русскую литературу тему детских страданий. Но и его решения отличаются от подходов западного романа воспитания. В художественной модели, предложенной М. Горьким в его трилогии, наблюдается синтез подходов, найденных в русской и европейской прозе. Несомненным открытием последней, которым воспользовался писатель, было сопряжение биографии взросления героя с историческим временем (М.М. Бахтин). Вместе с тем поиск М. Горьким новой версии романа воспитания стал ответом на исторически обусловленный кризис этой романной формы в западной и русской литературе рубежа XIX–XX вв.
Раннее творчество С.А. Есенина рассматривается М.В. Скороходовым (ЕСЕНИН КАК ПРОЛЕТАРСКИЙ ПОЭТ) в контексте развития пролетарской поэзии первой половины 1910-х гг. Приехав летом 1912 г. в Москву, Есенин не только работал в организациях, связанных с выпуском и распространением книг, прежде всего в типографии Товарищества И.Д. Сытина, но и занимался распространением литературы социал-демократической направленности. Особое внимание уделяется журналу «Огни», который поэт читал, распространял и планировал опубликовать в нем свои произведения. С использованием архивных источников прослеживается история этого издания, выходившего с ноября 1912 г. по март 1913 г., а затем закрытого по решению властей. Стихотворения Есенина «На память об усопшем. У могилы…», «Кузнец» и «Город» сопоставляются с произведениями пролетарских поэтов: выявляются лексические, мотивные и тематические переклички. При анализе приоритетное внимание уделяется стихам, опубликованным на страницах газеты «Правда» и в «Сборнике пролетарских писателей», вышедшем в 1914 г. с предисловием М. Горького. Также в историко-литературный контекст включаются произведения В.И. Горянского и других сатириконцев. В статье показано, что период, когда С.А. Есенин испытывал влияние пролетарской поэзии, был непродолжительным. Уже в стихотворении «Город» 1915 г. наиболее значимыми для поэта становятся традиции русской классической литературы и православной культуры: лирический герой, испытывая в городе душевные и физические мучения, выбирает путь следования божественной воле.
В статье Н.В. Михаленко ВЕЧНЫЕ ОБРАЗЫ В ТВОРЧЕСТВЕ В.В. МАЯКОВСКОГО ПЕРИОДА ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ на материале творчества Маяковского 1914–1916 гг. показано, как менялось отношение поэта к событиям Первой мировой войны. На основе компаративного анализа подписей к лубкам, статей «Штатская шрапнель (Вравшим кистью)», стихов «Война объявлена», «Мама и убитый немцами вечер», «Мысли в призыв», «Я и Наполеон», «К ответу!», поэмы «Война и мир» рассмотрено, как от победоносной бравады лубков, осмысления войны как «кузни», «ремонта» человеческой природы (в рамках деклараций футуристов) Маяковский шел к оценке военных действий с гуманистической точки зрения: «Единственный человечий, / средь воя, / средь визга, / голос / подъемлю днесь». Он протестовал против представления обычных людей марионетками на бойне, где экономическая выгода важнее жизни: «Сцепилась злость человечьих свор, / падает на мир за ударом удар / только для того, / чтоб бесплатно / Босфор / проходили чьи-то суда» («К ответу!»). Библейская символика, к которой Маяковский обращался в этот период, должна была подчеркнуть не только «дымящееся мира месиво», но и воспроизвести образ райского покоя и мирового соборного единства как эталонного состояния человечества. В финале поэмы теургическая сила творчества способна преобразить картины войны и разрушения в образ всеобщего спасения и воскрешения во плоти. На материале автографов Маяковского и публикаций разного времени были сделаны выводы о характере работы поэта над стихами этого периода и поэмой «Война и мир», особенностями интерпретации христианской символики.
В статье Д.М. Цыганова «КАКАЯ РАЗНИЦА, КТО ИМЕННО ПОРТИТ НАШУ ЛИТЕРАТУРУ?!»: ЮРИЙ ОЛЕША, ЛУИ СЕЛИН, ЖАН ЖИРОДУ И ПРОБЛЕМА РЕАЛИСТИЧЕСКОЙ ФОРМЫ В 1920–1930-Е гг. подробно анализируется парадоксальное суждение П.А. Павленко, согласно которому Ю.К. Олеша в своих прозаических текстах «не самостоятелен» и «во многом идет от Селина». Основной тезис статьи заключается в том, что эта реплика – не просто фактологическая ошибка, а симптом сложной идеологической и эстетической борьбы 1920–1930-х гг. В центре этой борьбы находились вопросы о реалистической литературной форме и границах творческого эксперимента. В статье намечаются контуры рецепции романа Л.-Ф. Селина «Путешествие на край ночи» в СССР в 1930-е гг., включая не только его переводы, обсуждения в прессе, но и, что особенно важно, подробную рецензию самого Олеши 1936 г. В ней советский писатель признает мощь Селина как художника, но осуждает его цинизм и отсутствие положительного идеала, тем самым вписываясь в риторическую рамку, сформированную множеством опубликованных к тому моменту откликов. Анализ широкого интеллектуального контекста позволяет прийти к выводу, что обвинение Павленко, основывавшееся на более ранних сравнениях «Зависти» и «Школы равнодушных» Ж. Жироду, оказалось сознательным полемическим жестом, целью которого было не уличить оппонента в эпигонстве, а дискредитировать Олешу, связав его стиль с «вредным» и «разлагающим» влиянием западной литературы. Отрицая саму идеи теоретизации художественной формы, Павленко оценивал экспериментальный подход к поэтике как попытку «порчи» советской литературы. Таким образом, избранный эпизод не только обнажает механизмы идеологической сегментации литературного поля, но и проблематизирует область теоретических споров, часто оценивающихся как бессодержательные и, следовательно, несущественные.
В статье «ПОЛЕТ» Г. ГАЗДАНОВА. МОТИВ АДЮЛЬТЕРА И НОВАЯ МИРОМОДЕЛИРУЮЩАЯ СТРАТЕГИЯ Н.И. Николаев и С.А. Дулова рассматривают роман Г. Газданова в аспекте меняющихся нарративных решений, предложенных его автором, который использует в своем произведении традиционный для русской литературы мотив адюльтера. Целый ряд современных исследований, посвященных этому роману, фокусируется прежде всего на его интертекстуальных связях с произведениями классической русской литературы. Внимание привлекает сходство сюжетных ситуаций «Дворянского гнезда» И.С. Тургенева, «Обыкновенной истории», «Обломова» И.А. Гончарова и «Полета» Г. Газданова. Очевидные отсылки исследователи находят и к сюжетным решениям романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина», драмы Н.А. Островского «Гроза». Все эти произведения объединяет тема любовного треугольника, в раскрытие которой Г. Газданов вносит особые детали, позволяющие говорить о «полемической» направленности его произведения. Однако цели, которые стремится достичь автор в ходе диалога со своими литературными предшественниками, остаются не вполне осмысленными современными интерпретаторами романа. В работе раскрываются сознательные художественные установки Г. Газданова, направленные на трансформацию традиционного нарратива, связанного с адюльтером. То, что у литературных предшественников являлось инструментом формирования целостной картины мира, в его решениях превратилось во фрагмент иной по своим характеристикам художественной модели. Аналогичные подходы демонстрирует современник писателя В. Набоков как автор романа «Король, дама, валет», в основе которого также лежит история об адюльтере. Это позволяет говорить об общих тенденциях в нарративной миромоделирующей стратегии русских писателей первой волны эмиграции.
И.А. Каргашин, Е.А. Балашова КОРОТКАЯ СТРОКА В ЛИРИКЕ В.Т. ШАЛАМОВА. В.Т. Шаламов известен не только как прозаик и поэт, но и как литературовед. Особое значение имеют его размышления о возможностях и достоинствах коротких и сверхкоротких силлабо-тонических размеров, т.е. двух- и трехстопных двусложников и двустопных трехсложников. Шаламов неоднократно указывал, что его интерес к короткой строке – результат принципиального несогласия с точкой зрения Маяковского из его статьи «Как делать стихи?», согласно которой возможности короткой строки ограничиваются воспроизведением веселого настроения и «легкого» содержания. Теоретические представления поэта нашли подтверждение в его творчестве. В статье рассматривается роль и значение короткой строки в лирике Шаламова. Показано, что опыт Шаламова имеет огромное значение. Он убедительно демонстрирует возможности и достоинства короткой строки в русской поэзии в целом. Короткие и сверхкороткие силлабо-тонические размеры поэт использует как в небольших по объему, так и в пространных стихотворных текстах (от четверостиший до поэмы «Аввакум в Пустозерске», написанной 2-стопным амфибрахием, или многостраничных циклов). Опыт работы Шаламова с короткой строкой продемонстрировал неограниченный диапазон семантики коротких и сверхкоротких силлабо-тонических размеров. Короткими и сверхкороткими размерами написаны стихотворения, осваивающие совершенно разные темы и мотивы. При этом короткая строка способна «оформлять» самый широкий спектр настроений и отвечать самым разным жанровым тенденциям. Показательно, что в лирике Шаламова стихотворения с короткими и сверхкороткими строками тяготеют к оформлению «классических» литературных жанров, универсальны с точки зрения жанрологии. Короткая строка в лирике Шаламова сознательно далека от закрепленной традицией эмоциональной окраски. Стихотворениям Шаламова, написанным короткими и сверхкороткими строчками, свойственно интонационное многообразие и неоднозначный семантический ореол. Можно сказать, автор «реабилитировал» короткую строку в русской поэзии, сделав ее полноценным и универсальным поэтическим инструментом.
В статье Ю.В. Доманского «НАШ ДРУГ – БУРАТИНО» ВИА «МЗИУРИ» В СОВЕТСКОЙ ВСЕЛЕННОЙ «ЗОЛОТОГО КЛЮЧИКА» рассматривается исполненный грузинским детским вокально-инструментальным ансамблем «Мзиури» и вышедший в 1978 г. на Всесоюзной фирме грамзаписи «Мелодия» в виде пластинки музыкальный спектакль «Наш друг – Буратино». Описывается контекст данного произведения – так называемая вселенная «Золотого ключика», начатая повестью-сказкой А.Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино» и продолженная потом целым рядом литературных произведений, театральных постановок, кино- и мультфильмов, других фактов культуры, включая скульптуры, игрушки и даже продукты питания. Всем этим за прошедшие 90 лет с момента появления толстовской повести-сказки ее смыслы существенно корректировались, усложнялись. Наиболее же значительным произведением для формирования смыслов советской вселенной «Золотого ключика» оказался двухсерийный художественный фильм «Приключения Буратино» 1975 г. Песни из этого фильма и стали основой музыкального спектакля «Наш друг – Буратино» детского ансамбля «Мзиури». Однако спектакль все же являет собой самостоятельное произведение, художественно интерпретирующее тексты-предшественники. В статье показывается, во-первых, что уже название этого аудиоспектакля может быть истолковано и как уникальное, и как сохраняющее некоторые важные черты и сказки А.Н. Толстого, и последующих трактовок классического сюжета; во-вторых, что вокальные интерпретации характеров из сказки делают эти характеры менее однозначными, чем это было в первоисточнике и в ряде других творческих интерпретаций. В результате в известном материале актуализируются смыслы, которые до этого не были на поверхности, и актуализация этих смыслов делает аудиоспектакль ВИА «Мзиури» в советской вселенной «Золотого ключика» уникальным.
Статья Чжоу Дичэнь АНТРОПОЦЕНТРИЗМ, ФОКУСИРОВАННОСТЬ И ИМПЛИЦИТНОСТЬ: ОСОБЕННОСТИ ГЛУБИННОЙ МЕТАФОРЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ В. ТОКАРЕВОЙ посвящена исследованию глубинной метафоры как конструктивного компонента художественного текста с позиций когнитивного подхода. На основе предложенной концепции, согласно которой глубинная метафора понимается как когнитивный феномен, восходящий к архетипическим представлениям, имплицитно представленный в тексте и выполняющий композиционную функцию, в работе анализируются ее ключевые характеристики в произведениях Виктории Токаревой. Целью статьи является выявление и системное описание трех взаимосвязанных черт, определяющих специфику глубинных метафор в прозе Токаревой: антропоцентризма, фокусности и имплицитности. Антропоцентризм проявляется как содержательная доминанта: глубинные метафоры сфокусированы на внутреннем мире «маленького человека», его экзистенциальных проблемах, конфликтах с социальной средой и поисках самореализации в повседневности. Это превращает метафору в инструмент психологического и социального исследования. Фокусность является ключевым формально-смысловым свойством. Разрозненные образы, мотивы и сюжетные повороты организуются вокруг единого смыслового центра – базовой глубинной метафоры. Эта метафора выполняет конструктивную функцию, обеспечивая тематическое единство, когерентность и целостность текста, выступая его смысловым ядром. Имплицитность определяет способ реализации глубинных метафор. Они редко вербализуются прямо, а «растворены» в повествовании, проявляясь через систему персонажей, их взаимоотношения, бытовые детали и сюжетные коллизии. Такая скрытость требует активной интерпретационной работы читателя для их распознавания и достижения адекватного понимания произведения. Таким образом, в статье доказывается, что антропоцентризм, фокусность и имплицитность образуют систему характеристик, адаптирующих общекогнитивный механизм метафоризации к индивидуально-авторскому стилю В. Токаревой и формирующих узнаваемый образно-смысловой строй ее художественных текстов. Результаты исследования подтверждают эвристический потенциал предложенного подхода к анализу глубинной метафоры как смыслового ядра произведения.
Цель статьи М.Д. Самаркиной СМЕРТЬ В ЛИРИКЕ АЛЛЫ ГОРБУНОВОЙ проанализировать особенности репрезентации смерти в трёх стихотворениях Аллы Горбуновой: «записывая птичьи голоса…», «начали воскрешать мёртвых…», «старик прививает вишнёвое дерево». Мы рассматриваем этот вопрос, анализируя в первую очередь сюжет лирического стихотворения. Анализ выбранных нами текстов позволяет сделать вывод: их объединяет композиционная закольцованность, двойственность интерпретации, интертекстуальность и карнавализация. А. Горбунова деконструирует позитивистское понимание смерти. Интертекст поэзии А.С. Пушкина и рок-поэзии Егора Летова – синтез христианских и языческих традиций в этой области. Двойственность интерпретации – это следствие «двойной экспозиции» не противоречащих друг другу смыслов, которые возникают на уровне интерпретации образов и сюжета. Внеличный субъект можно рассматривать как проявление позиции вненаходимости. Внеличная форма присутствия авторского сознания – способ субъектной трансценденции для Горбуновой. Смешение бытового и мифологического, профанного и сакрального – черта всего творческого метода Горбуновой, поэтому для неё смерть не страшна, она домашняя, бытовая, родная. Профанным и сакральным оказывается пространство жизни и смерти, причём второе – это вегетативный хронотоп вечной жизни. Из этих аспектов конструируется общая авторская поэтика и философия смерти. Поэтический мир Аллы Горбуновой диалогичен и мифологичен.
В.Г. Андреева во второй статье ПОЭТИКА УСАДЬБЫ В РОМАНЕ В. СТАРОГО «ПЬЕР И НАТАША» (СОВРЕМЕННОМ «ПРОДОЛЖЕНИИ» «ВОЙНЫ И МИРА» Л.Н. ТОЛСТОГО) анализирует ключевые характеристики усадебного топоса, понимание поэтики усадьбы, ее места и значения в романе В. Cтарого «Пьер и Наташа», представленном самим автором как «продолжение» «Войны и мира» Л.Н. Толстого. Отмечается, что роман В. Старого не может быть полностью понят без соотнесения с толстовской эпопеей. Показано непростое ретроспективное отношение авторов конца XX в. к усадебной теме, осмыслены художественные средства воссоздания исторической действительности, а при этом подчеркнуты отрицательные (в первой статье) и положительные (в данной статье) стороны усадебного топоса в романе «Пьер и Наташа». Осмысляются проведенные В. Старым глубокие параллели между произведениями классика различных периодов, между разными автобиографическими героями Толстого. Перечисляются и анализируются важнейшие категории и элементы усадебной жизни дворян, реализованные в романе. Показано, что сравнивая два типа жизни дворян, столичный и уездный, знающий читатель романа В. Старого ассоциативно представляет реалии быта самого Толстого и его семьи, долгое время живших достаточно замкнуто в Ясной Поляне, позднее купивших дом в Москве (в Хамовниках), откуда писатель при возможности уезжал в Ясную Поляну. Описание усадеб и усадебной жизни в романе В. Старого стало одним из основных приемов стилизации повествования под реалии XIX в., а вместе с тем позволило писателю передать свое отношение к эпохе, произошедшим событиям, историческим лицам и вымышленным героям Толстого.
Статья Чжу Сянлин ИНСТАНЦИИ НЕЭКСПЛИЦИРОВАННОГО СУБЪЕКТА: НАБЛЮДАТЕЛЬ И РАССКАЗЧИК В РОК-ПОЭЗИИ ЯНКИ ДЯГИЛЕВОЙ посвящена исследованию особенностей субъектной организации стихотворений рок-поэтессы Янки Дягилевой через призму концепции «внеличного субъекта», разработанной В.Я. Малкиной на основе идей Б.О. Кормана и С.Н. Бройтмана. В результате анализа произведений Дягилевой были выделены два основных функциональных типа внеличного субъекта: «наблюдатель» и «рассказчик». Первый тип, «наблюдатель», характеризуется тем, что центр поэтической картины занимает не персонаж, а само сознание скрытого лирического субъекта, которое проецируется на мир через монтаж ирреальных, абсурдных и реальных образов и сцен. Субъект, оставаясь грамматически не выраженным, является носителем точки зрения и источником интенсивных эмоций (тревоги, безысходности, ангедонии, нигилизма), которые становятся текстообразующим принципом. Второй тип, «рассказчик», предполагает большую дистанцию: внеличный субъект повествует истории (чужие, сказочные, фольклорные, ирреальные) извне, часто используя третье лицо для обозначения героя. Однако, как демонстрирует исследование, и в этом случае повествование не является объективным. Точки зрения рассказчика, героя и автора диалектически сливаются, создавая объёмную картину, которая в конечном счёте раскрывает экзистенциальное состояние и мировоззренческую позицию самого лирического субъекта. Работа доказала, что субъективность как сущностная черта лирики не исчезает при грамматическом «исчезновении» субъекта, а проявляется иными, часто усиленными способами. Независимо от своей роли, внеличный субъект у Дягилевой обеспечивает уникальный поэтический механизм для выражения глубоко личного, экзистенциально-катастрофического мироощущения. Это проистекает из «нераздельности и неслиянности» между автором и героем.
Закрывает раздел статья Ван Цзысюань РОМАН С ДНЕВНИКОМ: МЕЖДУ ДОКУМЕНТАЛЬНОСТЬЮ И ХУДОЖЕСТВЕННОСТЬЮ (НА ПРИМЕРЕ РОМАНА А.А. МАТВЕЕВОЙ «КАЖДЫЕ СТО ЛЕТ»). В современной русской литературе наблюдается тенденция смешения документальности и художественности. Примером такого совмещения стал роман-дневник А.А. Матвеевой «Каждые сто лет. Роман с дневником». Статья посвящена анализу взаимодействия фикшн и нон-фикшн в этом произведении, в котором сочетается специфика дневника как документа и как литературной формы, переплетаются судьбы настоящей и вымышленной героинь, используются пространства реальной действительности в качестве мест действия. Для анализа применяются биографический и герменевтический методы. Теоретической основой работы являются концепция автобиографизма М. Медарич и теория хронотопа М.М. Бахтина. Новизна подхода заключается в выявлении особенностей включения художественно-документальных материалов в романный текст в жанровом и сюжетном аспектах. Автор статьи приходит к выводу, что синтез фактуальности и фикциональности в романе «Каждые сто лет» размывает условную границу между фикшн и нон-фикшн: в нем сосуществуют реальные и вымышленные дневники, веденные подлинной (Ксеничкой Лёвшиной – академическим переводчиком, преподавателем иностранных языков) и выдуманной (Ксаной Лесовой – переводчиком, репетитором по французскому языку) героинями. При этом фикциональность в романе играет первостепенную роль, так как даже настоящие дневники, оказываясь частью художественного произведения, приобретают свойство фикциональности, а реальные пространства как места действия носят художественный характер и становятся литературным хронотопом – в этих местах переплетаются судьбы существовавших, существующих и воображаемых личностей.
Раздел Зарубежные литературы открывает статья Е.Д. Орловой АНТОЛОГИЯ «АЛ-ХАНИН ИЛА-Л-АУТАН» ИБН АЛ-МАРЗУБАНА И ЕЕ РОЛЬ В СИСТЕМАТИЗАЦИИ ПОЭЗИИ ТОСКИ ПО РОДИНЕ. Ал-ханин ила-л-аутан (букв. «тоска по родным местам») представляет собой комплекс мотивов традиционной арабской литературы, связанных с любовью к родине, переживанием разлуки и описанием тягот жизни на чужбине. Указанные мотивы могут приобретать форму как поэтического экспромта, так и прозаического афоризма, а также встречаться в политематическом произведении. Начиная с IX в. они становятся предметом специальных антологий. Статья посвящена одной из наиболее ранних и полных антологий данного типа – «Ал-ханин ила-л-аутан» Ибн ал-Марзубана (ум. 956). Рассматриваемый источник содержит разнородный поэтический материал, от доисламской поэзии до современной автору эпохи, который дополняется прозаическими афоризмами и краткими авторскими ремарками. Ибн ал-Марзубан опирается на труд своего учителя и предшественника Мусы ибн ‘Исы ал-Кисрави – составителя первой антологии поэзии тоски по родине – и дополняет ее новыми поэтическими цитатами, расширяет тематический репертуар, а также структурирует материал путем деления на главы. В настоящей статье приводится обзор источника и его структуры, рассматриваются обстоятельства создания антологии, основные поэтические мотивы, а также место антологии в традиции ал-ханин ила-л-аутан. Особое внимание уделяется принципам отбора и расположения материала, отражающим авторское понимание тематического репертуара ал-ханин ила-л-аутан. Антология Ибн ал-Марзубана стала важным этапом систематизации поэзии тоски по родине и оказала заметное влияние на последующую арабскую антологическую традицию.
Статья И.В. Пешкова ПОЮЩАЯ ЛЮБОВЬ ТРУБАДУРОВ, начинающаяся как рецензия на две книги (М.Б. Мейлаха «Язык трубадуров» и А.Г. Наймана «Песни трубадуров»), поднимает несколько острых для провансалистики проблем, непосредственно затрагивающих творчество трубадуров (XII–XIII вв.). Во-первых, это проблема открытия: что собственно нового привнесли в литературу и вообще в гуманитарный мир трубадуры. Во-вторых, трудности с реальностью: как соотносятся стихотворные тексты песен трубадуров и стоящая за ними, условно говоря, социальная, бытовая и даже физиологическая действительность. В-третьих, проблема социального механизма зарождения художественного творчества, в частности: как появились отдельные элементы художественной формы произведений, например рифма, наиболее показательная инновационная часть поэтики трубадуров. В статье делается попытка взаимосвязанного решения этих проблем. Изобретение постоянно функционирующей рифмы неотделимо от открытия категории любви между мужчиной и женщиной, и оба эти открытия в их формосодержательном единстве напрямую связаны с реальностью культурно-исторической ойкумены, сложившейся в Окситании, юге современной Франции и севере Испании, где в XII в. при дворах крупных феодалов возникла уникальная система общения, основанная на внезапно утвердившихся куртуазных ценностях: сеньор (заказчик песен) – трубадур (сочинитель стихов и музыки для каждой отдельной песни) – жонглер (исполнитель песни, созданной трубадуром) – донна, жена сеньора, которой песни посвящались. Именно специфика этой системы общения и приводит к появлению категории любви одновременно с зарождением собственно художественного поэтического творчества: две стороны культурной медали, именуемой куртуазностью.
Статья А.В. Голубкова В ТЕНИ Б. ГРАСИАНА: ФРАНЦУЗСКИЕ СБОРНИКИ АФОРИЗМОВ САЛОНА МАРКИЗЫ ДЕ САБЛЕ посвящена влиянию сборника «Карманный оракул» Б. Грасиана (1647) на становление французской афористической традиции в светском салоне маркизы де Сабле в 1660–1670-х гг. Точкой отсчета оказывается исследовательская полемика галлоцентристов и ибероцентристов в отношении французского и испанского первенства создания жанра современной максимы. В процессе исследования устанавливается решающее влияние сборника Грасиана на раннем этапе генезиса максимы, происходившем в окружении маркизы де Сабле, к которому примыкали Б. Паскаль, Ф. де Ларошфуко, Ж. Эспри и др. Изданные посмертно в 1678 г. «Максимы» Сабле содержат многочисленные критические отсылки к тексту Грасиана и могут быть восприняты как ранний коллективный (во многом перформативный) этап афористического творчества, заложенный в свою очередь предшествующим салонным светским опытом («галантные билеты» в окружении М. де Скюдери; «портреты», получившие популярность в круге Великой Мадмуазель). Полемика тесно связанного с янсенистским монастырем Пор-Рояль салона Сабле с текстом Грасиана может быть интерпретирована как один из эпизодов спора янсенистов и иезуитов: моральная индифферентность «Карманного оракула» позволяла Сабле и ее окружению обличать этические принципы игнатианцев. На основании анализа нескольких примеров заимствования текстов Грасиана и их критического переосмысления демонстрируется, как Ф. де Ларошфуко в собственных афоризмах преодолел христианский контекст Сабле, а также связанную с Грасианом и Сабле дидактику, придав максиме современный жанровый облик.
Актуальность исследования С.П. Черкашиной ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ТРАВМЫ ОТВЕРЖЕНИЯ КАК АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ ПРОБЛЕМЫ В СКАЗКЕ Х.К. АНДЕРСЕНА «ГАДКИЙ УТЕНОК» определяется необходимостью выявления подтекстовых возможностей тематической лексики, которая в художественном произведении является одним из маркеров характеров героев. Исследование проводится на материале текста сказки Х.К. Андерсена «Гадкий утенок». «Гадкий утенок» в контексте мировой литературы читается как метафора взросления и осознания собственной уникальности. Научная новизна данного исследования заключается в том, что впервые сказка Х.К. Андерсена проанализирована с применением инструментария филологического анализа текста в интеграциии с психологическим анализом. В данной работе исследуются специфические лингвистические маркеры, используемые для вербализации травматического опыта. Установлено, что тематически релевантная лексика служит формой выражения переживаний протагониста, связанных с отвержением. Через страдания утенок учится ценить милосердие, доброту и оставаться верным себе. Внутреннее преображение открывает ему новый взгляд на мир, позволяя увидеть красоту там, где раньше видел лишь уродство. Трансформация героя в целостную личность показана через этапы инициации, проходя которые утенок достигает психологической зрелости. Итогом процесса является глубокое внутреннее изменение, когда понимание красоты – как внешней, так и внутренней – и ее значения в жизни становится центральным моментом в переосмыслении мира и себя. История утенка, столкнувшегося с непринятием, резонирует с опытом любого человека, ощущающего свою уникальность и стремящегося найти свое место. Ценность сказки заключается в том, что она является одним из немногих произведений, которые на протяжении поколений поддерживают тех, кто чувствует себя чужим, помогая держаться, пока они не встретят своих.
А.М. Лебешева КАНДИД, СИДУАН И МЕДЕРИК: ВЛИЯНИЕ ВОЛЬТЕРА НА РАННЕЕ ТВОРЧЕСТВО Э. ЗОЛЯ. Изучая влияние классиков на творчество Эмиля Золя (1840–1902), исследователи традиционно признают роль О. Бальзака, В. Гюго, Ж. Санд и других, в то время как участие Вольтера в формировании его литературных взглядов практически не рассматривается. Между тем это было отмечено еще в 1865 г. критиком «Отечественных записок» С.С. Дудышкиным в первом в русской публицистике отклике на дебют молодого Золя – сборник «Сказки Нинон» (1864). В нашей статье предпринята попытка анализа параллелей между философской повестью Вольтера «Кандид, или Оптимизм» и «главной повестью сборника» (Дудышкин) «Приключения большого Сидуана и маленького Медерика», до настоящего момента не получавшей достаточного освещения со стороны исследователей. Писатель переосмысляет философские идеи Вольтера, перенося их на реалии Франции времен Второй империи (1852–1870) и изображая Республику (1848–1852) в лице абстрактной Нинон, при этом расходясь с ним в интерпретации острых социальных вопросов. Золя подчеркивает, что для государственного устройства простой, занятый изнуряющим ручным трудом человек, важен так же, как и занятый трудом интеллектуальным. На примере неразлучных с детства силача Сидуана и начитанного Медерика он отмечает необходимость преодоления социальной пропасти между классами, их взаимной солидарности, без которой невозможно построить здорового общества. Проведенный нами анализ позволит расширить представление о раннем творчестве Эмиля Золя, рассмотреть на его примере процесс жанровой трансформации философской повести в XIX в., изучить романтическое начало будущего писателя-натуралиста, а также наметить еще одно направление для исследования Вольтера и его влияния на последующие поколения писателей.
В статье А.А. Косаревой «СУПРУЖЕСКАЯ ЧЕТА» Ф. КАФКИ КАК ПРИТЧА О СМЕРТИ И ВОСКРЕШЕНИИ БОГА предлагается интерпретация рассказа Франца Кафки «Супружеская чета» («Das Ehepaar», 1922), в рамках которой сюжет произведения рассматривается как сложная христианская аллегория в контексте ницшеанской идеи «смерти Бога». Анализируя сюжетную организацию и систему образов, автор полемизирует с существующими трактовками произведения и предлагает альтернативную модель ее прочтения. В рамках данной модели господин N. – Бог-Отец, его больной сын – Христос, жена – образ Церкви, сидящий у постели сына агент – Святой Дух, а рассказчик-коммивояжер – Дьявол эпохи модернизма, чьи инструменты – красноречие, сделка и выгода. В эпоху «смерти Бога» Дьявол пытается расширить свои полномочия и самоутвердиться, заключив с Богом сделку, однако содержание его речей навевает такую тоску, что Бог, послушав Злого Духа, умирает от скуки. Пробудить Творца от «вечного» сна удается лишь Церкви, которая отказывается верить в смерть Бога, а его временное отсутствие объясняет усталостью Всемогущего. Особое внимание уделяется мотиву профанации сакрального и переносу божественного в пространство бюргерской повседневности, где ритуалы превращаются в механические жесты. Рассказ интерпретируется как притча о формальном ослаблении веры в Бога в эпоху «смерти Бога» и вкладе Церкви в сохранении памяти о божественном вопреки всему. Тем самым Кафка предлагает оригинальное толкование ницшеанского тезиса: Бог может «умереть» формально, но не может умереть в сердцах верующих – даже тогда, когда Церковь «глуха» к чаяниям прихожан, а ее «забота» о Боге сведена к ритуалам и соблюдению внешних норм.
Л.С. Соколова ПРОСТРАНСТВО БРИТАНИИ ХХ в. В РОМАНЕ ДЖ.Р.Р. ТОЛКИНА «ЗАПИСКИ КЛУБА “МНЕНИЕ”»: МЕЖДУ ДОСТОВЕРНОСТЬЮ И УСЛОВНОСТЬЮ. Незаконченный роман Дж.Р.Р. Толкина «Записки клуба “Мнение”» (1945–1946 гг.), относится к т. н. Легендариуму Толкина, но является редким для творчества этого писателя примером произведения, в котором основной сюжет разворачивается не в фантастическом пространстве, а в пространстве, приближенном к реальности имплицитного читателя. Толкин прибегает ко второму способу использования сказочной и мифологической условности по Е.Н. Ковтун и сталкивает между собой фантастическое и приближенное к реальному пространства. Статья рассматривает пространство Британии ХХ в. в романе. Детали реального мира: места в Оксфорде и за его пределами, учебные и бытовые реалии жизни Оксфорда, реально существующие книги – создают иллюзию, что это пространство совпадает с реальностью имплицитного читателя, но на самом деле это не так. Действие разворачивается в недалеком будущем относительно времени написания романа. Толкин использует прием «найденной рукописи», что, согласно Ю.М. Лотману, подчеркивает условность пространства, описанного в рукописи, в сравнении с пространством предисловия вымышленного издателя. Возникающая таким образом игра к тому же усложняется за счет сомнений в достоверности содержания рукописи, высказываемых внутренними авторами «Предисловия» и «Замечания ко второму изданию» и подкрепляемых деталями самой рукописи. Таким образом, роман «Записки клуба “Мнение”» допускает несколько прочтений: при поверхностном чтении он выглядит «документом в романе», и описанные в рукописи события кажутся достоверными относительно реальности вымышленного издателя, но внимательный читатель увидит «роман в романе», внутренним автором которого оказывается сам Дж.Р.Р. Толкин.
В статье Д.В. Епланова ТРАГИЧЕСКАЯ МОДАЛЬНОСТЬ КАК ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ДОМИНАНТА РОМАНА ДЖ. ДЖОНСА «ТОЛЬКО ПОЗОВИ» трагическая модальность рассматривается как системообразующий компонент художественного мира произведения. Исследование основывается на анализе повествовательной структуры, образной системы, композиции и философского подтекста романа. Обосновывается положение о том, что элементы трагического встраиваются в ткань повествования через образы одиночества, жертвы и утраты идентичности, а также посредством конфликта личности и социального института. Особое внимание уделяется художественным приемам, моделирующим восприятие действительности как неотвратимо обреченной, включая элементы символизма, повторяющиеся мотивы, контрастные смысловые оппозиции и диалог с трагической традицией европейской литературы XX в. Определяется место романа Джонса в типологии нарративных стратегий Агратина – Тюпы с учетом картины мира, типа повествования и ведущего этоса произведения. Подчеркивается, что трагическая модальность не сводится к финалу с катастрофическим исходом, а охватывает весь нарратив, формируя особую эмоционально-смысловую атмосферу и направляя читательскую интерпретацию событий. Делается вывод, что трагическое в романе выполняет не только эстетическую, но и экзистенциальную функцию, выявляя глубинные противоречия между внутренним миром героя и внешней реальностью. Открытый финал выступает структурным приемом, реализующим трагический нарратив и фиксирующим одновременно внутриличностный посттравматический опыт героя и коллективную историческую память.
В статье А.А. Аксёновой ЦЕННОСТНО-СМЫСЛОВАЯ ПРИРОДА УДИВЛЕНИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НА ПРИМЕРЕ ПРОЧТЕНИЯ РАССКАЗА РЮНОСКЕ АКУТАГАВЫ «МАНДАРИНЫ» подробно рассматривается рассказ, который обнаруживает ситуацию встречи «лицом к лицу» двух полярных миров эпохи Тайсе: традиционного, сельского и современного, урбанистического. Важно отметить, что простой и искренний жест девочки стирает эти искусственные социально-культурные границы, наглядно демонстрируя, что подлинная красота и смысл могут находиться там, где их меньше всего ожидает встретить утративший непосредственность восприятия человек. Именно в этой гнетущей атмосфере тоски и духовного оскудения подготавливается плодотворная почва для внезапного (удивительного) события, способного кардинально изменить оптику восприятия действительности. Научная новизна проведенного исследования заключается в том, что в нем впервые раскрыта ключевая, структурообразующая роль удивления для целостного понимания рассказа «Мандарины». Установлено, что как внутренний характер героя-рассказчика, так и внешняя динамика сюжета всецело определяются его реакцией на окружающий мир через призму удивления или, напротив, невозмутимости. Полученные результаты показали, что мрачные черты хронотопа усиливают состояние глубокой изоляции героя и создают явный ценностно-смысловой контраст с предстоящим ему прозрением-удивлением, тем самым подготавливая данное событие. Таким образом, удивление в рассказе, проявляющееся как резкое изменение точки зрения героя на ситуацию, характеризует аксиологический аспект произведения. В рецептивном же плане удивление становится ключевым фактором передачи смысла читателю и фундаментальным условием подлинной событийности как в тексте, так и в сознании реципиента.
В статье А.М. Аль-Рахби, В.Н. Зарытовской МЕТАМОДЕРНИСТСКАЯ ОСЦИЛЛЯЦИЯ В РОМАНЕ ДЖ. АЛЬ-ХАРТИ «НЕБЕСНЫЕ ТЕЛА» анализируется роман оманской писательницы Джохи Аль-Харти «Небесные тела», принесший ей Международный Букер в 2019 г. Авторы, обращая внимание на то, что современная литература арабских стран до сих пор считается неактуальной и отстающей в плане художественной техники, рассматривают данный текст в свете литературной парадигмы метамодернизма, и прежде всего его ключевого понятия – осцилляции, которую используют философы, культурологи и литературоведы для осмысления современности. Осциллирующими можно назвать не только отдельные образы в романе (между святым и преступником) или его художественное стилистическое направление (между классицизмом и сюрреализмом), но и целый ряд формальных параметров, как объем глав, нарратор (автор как надежный рассказчик/полифония с ненадежным рассказчиком), синтаксическая полнота, градус эмоционального фона (спокойный/тревожный), содержательная ясность (полное понимание/неясность), скорость развития сюжета (замедление/убыстрение). Все это позволяет утверждать, что осцилляция выступила в данном тексте в качестве организующего приема авторской техники. А значит, некогда «догоняющая» арабская литература является частью мирового литературного процесса и, несомненно, заслуживает более пристального внимание критиков и читателей. При этом, по мнению авторов, тот факт, что текст строится на арабском материале и отражает иную культурную ситуацию не противоречит принципам метамодернизма с его инклюзивностью и метанарративом.
В статье «ВРЕМЕУБЕЖИЩЕ» ГЕОРГИ ГОСПОДИНОВА КАК ОПЫТ АНТИРЕТРОТОПИИ (авторы М.П. Абашева, В.В. Абашев) рассмотрен роман болгарского писателя Георги Господинова «Времеубежище» (2020), переведенный на русский язык (2023), получивший Международную Букеровскую премию (2023). Исследование фокусируется на том, как в художественной ткани романа воплощена актуальная проблематика кризиса темпоральности: эрозия представлений о будущем, тотальные ностальгия и футурофобия, охватившие европейское сознание в начале XXI в. Парадоксальное стремление современного общества искать спасение от неопределенности завтрашнего дня в идеализированных образах прошлого философ Зигмунд Бауман назвал ретротопией. Господинов материализует концепцию ретротопии через сюжет о создании «клиник прошлого», где происходит реставрация быта ушедших десятилетий. Переход от личной терапии памяти к национальным референдумам о возвращении в прошлое превращает гуманистический проект в тоталитарную угрозу. Авторы статьи вводят термин «антиретротопия» для обозначения жанрового содержания романа: Господинов демонстрирует катастрофические последствия коллективного бегства в прошлое. Особое внимание в статье уделено анализу субъектной организации наррации: это маски вторичного автора, повествователя, героя-авторского двойника, имя которого уже встречалось в других текстах Господинова. Фрагментарность, нелинейность, автометарефлексивность текста позволяют квалифицировать «Времеубежище» не только как антиутопию, но и как роман о писателе, метароман: в таком гибридном жанре процесс письма становится для автора единственным способом удержать распадающееся время.
И.В. Головачева статьей ВОСКРЕСШИЙ ХРИСТОС И ТАНЦУЮЩИЙ ШИВА: ОЛДОС ХАКСЛИ О ШЕДЕВРАХ РЕЛИГИОЗНОГО ИСКУССТВА открывает нашу обновленную рубрику Компаративистика и межкультурные коммуникации. В статье рассматривается эволюция взглядов Олдоса Хаксли на религиозные символы, а также специфика авторского переживания при созерцании двух шедевров изобразительного искусства – западного и восточного. Сравнение его текстов, посвященных фреске Пьеро делла Франчески «Воскресение Христа», с текстами, описывающими и анализирующими статую Танцующего Шивы (Шивы Натараджи), позволяет, с одной стороны, по-новому взглянуть на этапы становления Хаксли-мистика, и, с другой стороны, выченить те характеристики, которые, с его точки зрения, определяют визуальный шедевр среди множества первоклассных полотен и скульптур, связанных с религиозными сюжетами. Знакомство с фреской Пьеро делла Франчески в 1923 г. представляло собой не только эксклюзивный эстетический опыт, но и вызвало одно из первых трансцендентных переживаний писателя. Подробное описание статуи Шивы занимает важное место в последнем романе Хаксли «Остров» (1962). Эти шедевры – и «Воскресение Христа», и Танцующий Шива – не просто произвели на него сильнейшее впечатление своим уровнем мастерства, но и стимулировали его духовные поиски, предоставив символические наставления в искусстве проживания. В статье два текста Хаксли, посвященные статуе Шивы Натараджи, сопоставлены с предшествующими текстами, появившимися на Западе и разъясняющие смысл священного образа – с эссе О. Родена, статьей А. Кумарасвами и эпизодом в романе «Игра в бисер» Г. Гессе. Особенного внимания заслуживает несовпадение трактовок Танцующего Шивы у Гессе и Хаксли.
А.С. Кулагин ВЛИЯНИЕ ИДЕЙ М.М. БАХТИНА НА ТВОРЧЕСТВО Д.Ф. УОЛЛЕСА. В контексте влияния Ф.М. Достоевского на Д.Ф. Уоллеса в научных работах встречается имя М.М. Бахтина, чья идея «диалогизма» нашла воплощение в произведениях Уоллеса. Однако мнения ученых относительно степени диалогизма в романах Уоллеса расходятся: существует как теория, согласно которой, степень диалогизма в романах Уоллеса возрастала в процессе его творческой эволюции, так и теория, согласно которой соотношение монологизма и диалогизма постоянно изменялось в зависимости от возможности появления в тексте «мастер-дискурса» и усиления авторского присутствия. Также, по мнению исследователей, в творчестве Уоллеса прослеживается влияние не только идеи полифонического романа, но и теории Бахтина о карнавализации в смеховой культуре, а также можно обнаружить отрывки, подходящие для иллюстрации бахтинского определения гротеска. Исследователи отстаивают тезис о том, что Д.Ф. Уоллес был не только хорошо знаком с трудами М.М. Бахтина, но и предпринимал неоднократные попытки непосредственно применить идеи Бахтина в своих произведениях. Однако, остается открытым вопрос, всегда ли писатель сохранял те смыслы, которые вкладывал в свои концепты русский мыслитель. Если в некоторых случаях идеи Бахтина, например, идея полифонии, были воплощены Уоллесом в прямом следовании бахтинской традиции, то в других случаях, например, в изображении карнавализации, образы смеховой культуры в результате авторской интерпретации Уоллеса отсылают не прямо к бахтинскому карнавалу, а указывают на освоение смеховой культуры современными средствами массовой информации.
Статья К.М. Алабдаллах О СУЩНОСТИ ПОНЯТИЯ «ФАУСТОВСКИЙ КОНЦЕПТ» посвящена поиску всеобъемлющего определения понятия фаустовского концепта. Сам термин и подразумеваемый им способ осмысления восходит к теории цивилизационного подхода, выработанного О. Шпенглером. Однако в течение XX столетия, выйдя за рамки одной теории, термин стал частью категориально-понятийного аппарата широкого спектра научных дисциплин о человеке, обществе и культуре. Констатируя функциональность понятия, которое позволяет характеризовать то или иное явление в культуре или искусстве в инструментальном, телеологическом, художественном и иных аспектах, автор указывает на то, что к настоящему моменту отсутствует целостность понимания того, чем является фаустовский концепт. Совокупность фаустовских мотивов исследуется в контексте теории прецедентных текстов; рассматривается вариативность смыслов, сформированная длительной эволюцией образа Фауста и множественностью его воплощений в культуре. Автором кратко характеризуется эволюция истории о Фаусте – от библейских источников до самых современных интерпретаций. Изучая объективные различия между инверсиями образа в разные исторические эпохи и между интерпретациями фаустовского концепта, автор на основе междисциплинарного подхода формирует ряд неизменяемых от эпохи к эпохе смысловых констант, присущих концепту, включая антропоцентричность мировосприятия, разум и волю, дуальность восприятия каждой значимой категории, стремление к абсолютной свободе.
В статье Н.В. Бочкаревой, Е.В. Потысьевой ЛИНГВОКУЛЬТУРНЫЕ ЛАКУНЫ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ И СПОСОБЫ ИХ ЭЛИМИНИРОВАНИЯ (на материале переводов произведений Лю Цысиня на русский язык) рассматриваются особенности передачи лингвокультурных лакун при переводе художественной литературы с китайского языка на русский на примере произведений Лю Цысиня. Актуальность исследования обусловлена тем, что при переводе художественных текстов с китайского языка на русский значительные трудности возникают не только вследствие структурных и лексических различий между языками, но и в связи с различиями между китайской и русской лингвокультурами. Лингвокультурные лакуны отражают национально-культурную специфику языка и могут проявляться в отсутствии прямых лексических соответствий, различии культурных ассоциаций, особенностях национального образного мышления и индивидуально-авторских средствах выражения. Материалом исследования послужили оригинальные тексты романов Лю Цысиня «Задача трех тел» и «Темный лес», а также их переводы на русский язык, выполненные О.Б. Глушковой. В ходе сопоставительного анализа было установлено, что выбор переводческой стратегии непосредственно связан с типом лакуны, ее культурной значимостью, степенью известности соответствующей реалии русскоязычному читателю и контекстом употребления. Результаты исследования показывают, что перевод лингвокультурных лакун требует комплексного подхода, сочетающего сохранение культурной специфики оригинала с обеспечением понятности текста для носителей русского языка. Полученные результаты могут быть использованы в дальнейших исследованиях китайско-русского художественного перевода, а также в практической деятельности переводчиков при работе с безэквивалентной лексикой.
В статье РОМАН Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «БЕСЫ» В ПЕРЕВОДАХ НА НЕМЕЦКИЙ ЯЗЫК: ПРОБЛЕМА ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ НАЗВАНИЯ Е.А. Головачева, О.В. Седельникова, А.В. Балдова показывают особенности перевода названия романа Ф.М. Достоевского «Бесы» на немецкий язык. В результате изучения семантики лексических единиц, выбранных для передачи названия романа разными переводчиками, и рассмотрения их использования в немецких переводах Библии, ряде прецедентных текстов немецкой художественной словесности и переводах произведений русских писателей установлены проявления языковой и концептуальной асимметрии, которая не позволяет в полной мере передать в переводе глубину содержания оригинального названия и сужает задаваемые им горизонты интерпретации смысловых доминант произведения. В связи с этим ни один из вариантов заглавий романа «Бесы» («Die Besessenen», «Die Dämonen», «Die Teufel», «Böse Geister») в отдельности не позволяет в полной мере передать его метафорический смысл. Версия «Die Besessenen» (Х. Путце, 1888) смещает субъектно-объектный акцент. Название «Die Dämonen» (Е.К. Разин, 1906) имеет излишнюю романтизированную окрашенность и наделяет «бесов» силой, которой они фактически не обладают. Вариант «Teufel» (Г. Рёль, 1921) может значительно сужать горизонт читательского восприятия произведения. Название «Böse Geister» («Злые духи»), использованное в переводе С. Гайер (1998), представляется наиболее точным, поскольку не содержит нежелательных культурных коннотаций, сохраняет связь заглавия с евангельским эпиграфом. Тем не менее сама множественность переводческих интерпретаций романа «Бесы» в Германии дает немецкому читателю возможность наиболее полно овладеть комплексом смыслов, заложенных в заглавии произведения.
В рубрике Речевые практики единственная статья: О.С. Шурупова КОНЦЕПТ «СЕМЬЯ» В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРЕ. Целью ее стало исследование ключевых особенностей восприятия семьи в современной русской лингвокультуре. Для этого была предпринята попытка проследить, как отражается свойственное предыдущим эпохам восприятие семьи в русской фразеологии и в произведениях отечественной литературы, и провести анкетирование современных носителей русского языка. Исследование позволило выявить ключевые особенности современного восприятия семьи русским языковым сознанием. Сделаны выводы, что ассоциативное поле концепта «семья», который часто реализовал в произведениях русской литературы XIX в. признак «хозяйство», сейчас включает реакции «любовь», «дети», «поддержка», а у большинства носителей языка ассоциируется с отношениями не столько супругов, сколько родителей и ребенка. Для современной русской лингвокультуры характерно положительное восприятие семьи. В языковом сознании большинства опрошенных присутствует образ семейного застолья. Сопоставление данных о восприятии семьи, взятых из работ отечественных ученых, и данные анкетирования совпадают не во всем. Так, в 2025 г. респонденты приводили меньше негативных реакций, чем отражено в более ранних работах. Теоретическая ценность полученных результатов объясняется возможностью сделать на их основе вывод об изменениях, которые претерпел образ семьи в русской лингвокультуре. Результаты исследования имеют практическую значимость, так как дают возможность выявить настроения молодежи, связанные с созданием семьи, и прогнозировать дальнейшие изменения в русской лингвокультуре.
Рубрика Проблемы калмыцкой филологии открывается статьей Б.Б. Горяевой МОТИВ СУДЬБЫ В КАЛМЫЦКИХ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗКАХ. Этот мотив чаще встречается в начале сюжета, давая завязку действию. Мотив судьбы в калмыцких сказках отражает архаические представления о заячи как небесном божестве и духе-покровителе. Сказочные тексты показывают заячи как подателя потомства. Заячи предстает в обликах старухи, мужчины, но чаще старика. Место нахождения заячи – в стороне восхода солнца. При этом представители старшего поколения отправляются к нему пешком, а младшего поколения – верхом на лошади. В сказках на сюжет ATU 508 заячи предстает как податель наследника, а в итоге сын появляется благодаря советам манджика-послушника, встреченном стариком-просителем в пути. После выполнения всех указаний этого мальчика-манджика у супругов рождается ребенок. В рассмотренных сказочных текстах также под обличьем ламы «скрыт образ творца – духа-заячи». Об этом свидетельствует его жилище – сказочная белая юрта-ставка без веревочных креплений – характеристика жилища обитателей иного мира. По своим действиям заячи в проанализированных текстах может быть отнесен к дарителям героя, согласно классификации персонажей В.Я. Проппа. Отметим случай, когда в сказочном тексте образ заячи выходит за круг дарителя героя, расширяя его действиями помощника и участвуя в пространственном перемещении главного героя. Согласно тексту, заячи имеет власть над животным миром, ему подчиняются волки, а также хтонические существа (женщины-алмасы) и небожители (громовержец-дракон – лу, который на земле принимает вид беспомощного верблюжонка). Обладая силой над ними, заячи отправляет их для испытания героя. Пройдя трудные задачи хранителя-заячи, герой наделяется долгой и счастливой жизнью. Анализ текстов показал, что мотив судьбы раскрывается через образ заячи, выполняющего функции дарителя и помощника героя. Круг действий заячи включает также испытание героя. Рассмотренные тексты сказок отражают представления о судьбе через образ заячи. При этом следует отметить, что архаичный образ заячи замещается поздними буддийскими персонажами.
В статье Д.Н. Музраевой ОБ ОЙРАТСКИХ ТЕКСТАХ, ОТРАЖАЮЩИХ КУЛЬТ БЕЛОГО СТАРЦА (ПО МАТЕРИАЛАМ КОЛЛЕКЦИЙ П.Б. БАЛДАНЖАПОВА) рассматриваются два сочинения, отражающие древний культ почитания Белого Старца (Цаган аав, Цаган авга), восходящего к добуддийским верованиям ойратов и калмыков. Тексты включены в состав двух рукописных сборников на ойратском «ясном письме» («тодо бичиг») БМ-587 и БМ-591 из коллекции бурятского ученого П.Б. Балданжапова, собранной во время экспедиций в Монголию в 1960–1970 х гг. и хранящейся в фондах Центра восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. В статье затрагивается проблема систематизации и классификации текстов культа Белого Старца, которая продолжает оставаться в центре внимания монголоведов и ойратоведов. Среди этих текстов, как правило, выделяются два типа: 1) сочинение под названием «Сутра Белого Старца», включающее псевдобуддийскую историю о том, как Белый Старец получил задание от Будды осуществлять помощь живым существам, и 2) описание обряда воскурений «санг» (от тиб. bsangs) в честь Белого Старца, которое использовалось для рецитации во время проведения обрядов жертвоприношений Белому Старцу. Эти тексты воспринимаются в среде верующих как нечто целое. Текстологический анализ рассматриваемых сборников, представляющих собой собрания ритуальных текстов из разряда «санг», показал, что первый из них (БМ-587) включает сочинение под названием «Сутра Белого Старца», а во втором (БМ-591) представлен фрагмент текста «Санг (Воскурение) Белому Старцу». Оба текста свидетельствуют о том, что вплоть до последней трети XX в. среди ойратов Монголии сохранялись добуддийские верования и религиозные представления, адаптированные буддизмом. Оба текста могут послужить основой для дальнейшего сравнительного анализа с аналогичными текстами, сохранившимися в Калмыкии, Бурятии, Туве, Монголии и Китае.
В статье Р.М. Ханиновой ПОЭМА ЭЛЬДИ КЕКТЕЕВА О ВОЙНЕ И ЛЕТЧИКЕ «НАРМА, СЫН ДАРМЫ» впервые рассматривается первая калмыцкая поэма о Великой Отечественной войне «Дармин көвүн Нарм» («Нарма, сын Дармы»), написанная Эльдей Кектеевым (1916–1965) в 1941 г., посвященная калмыцкому летчику-истребителю Василию Дармаеву (1914–1942). Первый вариант поэмы, опубликованный без посвящения в мае 1941 г. в газете «Улан баһчуд» («Красная молодежь»), повествовал о детстве и юности летчика в канун войны. Продолжением стала вторая часть в октябре 1941 г. в журнале «Улан туг» («Красное знамя») с описанием первого боя летчика 22 июня 1941 г. После возвращения поэта-фронтовика на родину поэма во втором варианте из двух частей напечатана в альманахе «Теегин герл» («Свет в степи») в 1958 г. В русском переводе Игоря Романова вошла в авторскую книгу «Истоки любви» в 1959 г. Это единственная поэма, адресованная при жизни герою, погибшему в 1942 г. при выполнении боевого задания под Батайском. Героико-романтическое произведение поэта, автора первого калмыцкого романа в стихах «Ончхан Джиргал» (1941), передает исторические традиции защиты родины калмыцкими воинами, но уже в новом ракурсе – не на земле, а в небе, не в седле, а в самолете, в освоении неизвестной ранее кочевниками военной специализации. Несмотря на то, что в послевоенном посвящении указаны имя и фамилия летчика, поэт в поэме использовал иное имя для своего героя – Нарма, тем самым уходя от документальности. В описании биографии героя и первого боя автор в основном придерживался принципа историзма. Открытый финал поэмы соответствовал событиям жизни летчика, продолжившего защищать небо родины. В первом варианте текст структурирован катренами, во втором варианте двумя способами: в первой части единым текстом, во второй части – разными строфами с частичным использованием «лесенки». В поэме калмыцкая военная лексика связана с авиацией, фольклорная – с героическим эпосом «Джангар».
Б.Б. Манджиева ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС «ДЖАНГАР» КАЛМЫКОВ РОССИИ И ОЙРАТОВ КИТАЯ: СИНОПТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ОДНОСЮЖЕТНОЙ ПЕСНИ. Актуальность данной работы обусловлена необходимостью сравнительного изучения эпического наследия калмыков и ойратов. В статье представлен синоптический анализ односюжетной песни «Догшн Шар Гүргүһин бөлг» («Песнь о Свирепом Шара Гюргю») калмыцкой и синьцзян-ойратской эпической традиции «Джангара». Целью исследования является сравнительно-сопоставительное изучение текстовой сохраняемости песни о Шара Гюргю Малодербетовского цикла калмыцкого героического эпоса «Джангар» в синьцзян-ойратской версии, в исполнении известного ойратского джангарчи Перлян Рампиля – представителя хобуксарской сказительской традиции. В качестве источников использованы тексты синьцзян-ойратской версии «Джангара», опубликованные в г. Хух-Хот Внутренней Монголии КНР китайским джангароведом Даваан Тая на старомонгольской письменности «худам бичиг» в 2013 г., их переложение на современный калмыцкий язык, выполненное М.В. Босхомджиевым в 2024 г., а также в сравнительно-сопоставительном аспекте привлечены тексты калмыцкой версии «Джангара». В результате проведенного синоптического сопоставления двух текстов калмыцкой и ойратской эпической традиции «Джангара» образовалось 2485 строчных позиций. Синоптическая «развертка по вертикали» и сопоставление паритетных стихов выявили 217 стихов, совпадающих текстуально и позиционно. Для 289 стихов соответствия нашлись не рядом. В половине общего объема текста стихи различаются в разной степени, но все же совпадают между собой, варьируя одну и ту же основу. Таким образом, мы пришли к выводу, что джангарчи Перлян Рампиль следовал канонам калмыцкой эпической традиции, используя традиционный и стандартизированный набор сюжетов, стилистических и композиционных приемов. Но вместе с тем, оставаясь в пределах эпического знания, джангарчи находил свой путь трансляции, добавляя или убавляя художественные детали, переставляя темы и подтемы, воплощая изложенное в художественную синонимию.
Статья А.Т. Баяновой КАЛМЫЦКИЙ ЭПОС «ДЖАНГАР» В НЕМЕЦКОМ ПЕРЕЛОЖЕНИИ Ф. ЭРДМАНА (1857): СОСТАВ, ПОЭТИКА, МИРОВОЗЗРЕНИЕ посвящена первому комплексному анализу немецкого переложения калмыцкого эпоса «Джангар», выполненного Ф. Эрдманом и опубликованного в 1857 г. в «Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft» (на основе русского перевода А. Бобровникова 1854 г.). Актуальность исследования обусловлена тем, что публикация Ф. Эрдмана является первой в европейской науке попыткой представить калмыцкий эпос как целостное произведение, а не как набор разрозненных мотивов, и одновременно фиксирует состояние устной исполнительской традиции до ее академической канонизации в XX столетии. Целью работы выступает всесторонний анализ переложения Ф. Эрдмана как самостоятельного документа эпической трансляции, обладающего собственной стратегией, поэтикой и научным аппаратом. В исследовании реконструируется социокультурный контекст бытования эпоса в первой половине XIX в. и анализируется макрокомпозиция текста, включающая рамку, пир-каталог и динамические циклы жребия и похода. Рассматривается поэтика переложения: устойчивость эпических формул, числосимволика, образ коня как со-действующего лица, а также мировоззренческий синтез буддийских и архаических героических пластов. Особое внимание уделяется аппарату примечаний Ф. Эрдмана, который представляет собой первый в европейской науке опыт систематического этнографического и текстологического комментария к «Джангару», фиксирующий вариативность устной традиции до ее академической канонизации. Делается вывод о том, что немецкое переложение является не суррогатом оригинала, а самостоятельным памятником эпической трансляции и ценнейшим источником по истории отечественного и европейского монголоведения XIX в.
Цель статьи В.К. Шивляновой ОПЫТ ПУБЛИКАЦИИ НАПЕВОВ И ТЕКСТОВ КАЛМЫЦКИХ НАРОДНЫХ ПЕСЕН, ЗАПИСАННЫХ НА ФОНОГРАФЕ НОМТО ОЧИРОВЫМ В 1908–1911 гг. – введении в научный оборот редких образцов старинного калмыцкого песенного фольклора. В Архиве Востоковедов Института восточных рукописей РАН в г. Санкт-Петербурге хранится рукопись на 150 листах «Материалы по устной народной литературе Астраханских дэрбэтов». В ней представлены образцы калмыцкого народного творчества, собранные известным джангароведом, просветителем, подвижником Номто Очировичем Очировым (1886–1960) в Астраханской губернии в 1909–1911 гг. Собрание песен отличается жанровым многообразием: исторические песни (песни о калмыцких князьях и военачальниках, народных героях – Галдаме, Мазан Батаре, Убуши хане), песни-гимны, связанные с буддийской тематикой, свадебные песни, лирические песни о нелегкой женской судьбе, шуточные песни. Особое место среди песен принадлежит «Песне, прославляющей Джангара» – «Җаңһрин богдын магтал». Актуальной является подготовка к публикации тех калмыцких песен из рукописи Н.О. Очирова, исполнение которых было зафиксировано этим ученым на восковых валиках с помощью фонографа и напевы которых удалось в настоящее время расшифровать. В статье приводится таблица, в которой показано соответствие текстов калмыцких народных песен из рукописного сборника Номто Очирова «Материалы по устной народной литературе Астраханских дэрбэтов» номерам валиков с записями фрагментов песен, хранящихся в Фонограммархиве ИРЛИ РАН. Автором статьи впервые предпринимается опыт комплексной публикации двух образцов калмыцких протяжных песен, тексты которых представлены в рукописи Номто Очирова – «Берән бензе тотьм шовун» («Песня о Галдаме») и «Итлг сәәхн шовунь» («Прекрасная птица балобан»). В публикации вместе с текстами этих песен представлены нотные расшифровки валиковых звукозаписей и анализ напевов протяжных песен.
Рубрика Обзоры и рецензии включает четыре статьи.
В.А. Гавриков НЕОТРАДИЦИОНАЛИЗМ КАК МИРОПОНИМАНИЕ И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПАРАДИГМА Рецензия на книгу: Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов: антология / сост. В.И. Козлов. Ростов-на-Дону: Prosodia, 2026. 610 с. В рецензии рассматривается антология современной поэзии, причисляемой к такому литературному «кластеру», как неотрадиционализм. Сначала автор рецензии вслед за составителем пытается понять, что такое неотрадиционализм, рассматривая его как особое миропонимание и художественную парадигму, сформировавшуюся в русской литературе в последнее столетие. Далее рассматриваются произведения ключевых неотрадиционалистов, представленных в книге. Автор рецензии идет вслед за составителем, который разделил 60 поэтов на три эпохи: ранние («поколение застоя»), средние («реформенное поколение»), поздние («миллениалы»). В рецензии намечаются основные тенденции развития неотрадиционализма в XXI в., исследуются закономерности миропонимания авторов, принадлежащих к данной парадигме.
М.М. Одесская УСАДЕБНЫЙ ТЕКСТ: ЖИЗНЬ ВО ВРЕМЕНИ Рецензия на книгу: Богданова О.А. Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность: монография / отв. ред. М.В. Скороходов. М.: ИМЛИ РАН, 2024. 560 с. (Серия «Русская усадьба в мировом контексте». Вып. 9) Книга О.А. Богдановой «Герменевтика литературной усадьбы: теория, история, современность» посвящена актуальной тематике – усадебному тексту, истории его бытования, а также рецепции и интерпретации в новом и новейшем социокультурном контексте. Затрагивающая различные аспекты монография, в фокусе внимания которой литературный текст, носит междисциплинарный характер. Автор рецензируемой работы поставила перед собой задачу концептуализировать разрозненный материал отдельных публикаций по теме, разрабатываемый начиная с 1980-х гг., а также обобщить результаты исследований, издаваемых в серии «Русская усадьба в мировом контексте» в 2018–2024 гг. В монографии О.А. Богдановой, которая является 9-м выпуском серии, систематизирована ранее разработанная терминология, введены новые теоретические понятия, а также проведен диахронический анализ усадебных текстов разных историко-литературных периодов, ранее не рассматриваемых в обозначенном тематическом ракурсе. Особое внимание исследовательница уделяет анализу творчества писателей конца ХХ – начала XXI вв. Охват исследуемого материала поражает обширностью и разносторонностью.
И.В. Толоконникова В ТВОРЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ Л.Н. ТОЛСТОГО И А.П. ЧЕХОВА (Рецензия на книгу: Еремеева Д.Н. Не пиши! Не будь писателем! М.: Бослен, 2025. 208 с.: ил.) Дарья Николаевна Еремеева – старший научный сотрудник Государственного музея Л.Н. Толстого – является автором ряда книг о творчестве писателя, в частности «Граф Лев Толстой. Как шутил, кого любил, чем восхищался и что осуждал» (М., 2017 и 2024), «Сестра гения. Путь жизни Марии Толстой» (М., 2022). Монография «Не пиши! Не будь писателем!» (М., 2025) посвящена важной, но малоизученной теме: роли Толстого и Чехова как теоретиков творчества. В книге рассказывается о рождении замыслов и персонажей, о советах, которые давали Толстой и Чехов начинающим писателям и о принципах, которых придерживались они сами. Именно эта сторона их творчества требует изучения, и этим объясняется актуальность данной книги. Выбор именно этих писателей обусловлен рядом причин: любовью к ним автора; тем, что они очень высоко ценили друг друга и учились друг у друга; тем, что они много размышляли о писательстве в дневнике, письмах и статьях, болели за русскую литературу. Кроме того, они хорошо дополняют друг друга. Книга рассчитана на широкую читательскую аудиторию, прежде всего она будет интересна студентам литературных институтов и факультетов журналистики, преподавателям литературы, писателям и всем любителям русской словесности.
Г.Ю. Завгородняя НОВЫЙ ЭТАП В ИЗУЧЕНИИ И КОММЕНТИРОВАНИИ ШОЛОХОВСКОГО ТЕКСТА Рецензия на монографию «Научный комментарий художественных произведений М.А. Шолохова: вопросы методологии и практика». М.: ИМЛИ РАН, 2025. 488 с. В рецензируемой коллективной монографии разработана целостная система научных принципов комментирования произведений М.А. Шолохова. Эти принципы самым непосредственным образом связаны с традициями текстологической школы ИМЛИ РАН имени А.М. Горького и способствуют успешному достижению актуальной историко-литературной цели. В монографии подробно изложены концептуальные основы исследования, а также представлены конкретные опыты различных видов научного комментария. В частности, рассмотрены теоретические и методологические подходы к комментированию романа-эпопеи «Тихий Дон» в аспекте традиций комментирования произведений XIX в., исследованы объекты и источники комментария. Особое внимание уделено осмыслению роли архивных документов, их типологии и тематике. Также в монографии представлены опыты лингвистического комментирования местных слов и выражений, устойчивых фраз, а также военной лексики в произведениях М.А. Шолохова; убедительно изложена перспективность подобного вида комментария, в частности, при создании цифровой версии научного издания. Значимой составляющей коллективного труда является развернутый комментарий к роману М.А. Шолохова «Поднятая целина». Именно этот раздел наглядно иллюстрирует филологическую продуктивность представленной в монографии методологии. Разнообразие подходов объединено общей исследовательской сверхзадачей (толкование текста как приоритетная цель научного комментария), сообщающей коллективной монографии концептуальную цельность.